Читаем Пишите письма полностью

Балаган стоял на прибрежных камнях окном на реку, на двери замок, в замке ключ. Я вошла в полутемную комнатушку с печью, нарами, лавкой, полкой. Было тихо. Что-то кричали на енисейских плотах плотогоны, кажется, нас уже звали к нашим грузовикам, но бревна темного балагана съедали и слова, и звуки. Как водится, на полке стола неизбывной давности эстафета последующему анониму-пришельцу от предыдущего: мешочек с сухарями, солонка с солью, спички, тускло блестела кружка, возле печурки навалены были дрова. Выходя, я коснулась рукою бруса с зарубками, открыла дверь, прочитала среди нескольких имен, фамилий и дат: «Братья Абалаковы, 1929». Подаренным в детстве братом перочинным ножичком в виде сапожка, спеша, слыша, как зовут меня, я вырезала кое-как незнамо зачем: «Инна Лукина, 1999». Почему? Я даже в будущем своем обозримом до девяносто девятого не добралась.

Бегом пересекла я земляничную полянку, меня искали, аукали, ругали, ждали, мне протягивали руки, я забралась в кузов. Мы поехали дальше, с ветки взлетел ворон (или то была ворона? я считала, что ворон!), он летел, каркал, а ведь вороны живут больше ста лет, подумала я, он мог видеть здесь братьев, их плот или салик.

— Смотри, ворон, — сказал Евгений.

— Эка невидаль, — отвечал Виталий.

— Может, ему больше сотни? Может, он Ермака видал?

— Все тебе, Бурундучок, сказки мерещатся.

— Не дурной ли это знак? — спросила подруга.

— Знаки все дурные, — ответила я.

После нескольких километров езда в кузове стала видом спорта, достаточно утомительным, доложу я вам; мы устали, примолкли, только два бывалых эрмитажных археолога болтали о том о сем. Помнится, говорили они почему-то о сибирской смерти: об утопленниках, замерзших в снегу, отравившихся аконитом, придавленных деревом на лесосеке, убитых молнией, сгубленных таежным пожаром.

— Подъезжаем!

— Где же курганы?

— Здесь места захоронений ровные, — объяснил бывалый. — Их находят по цвету, там трава зеленее, ярче: перекрытия деревянные проваливались, гнили, наполнялись водой, на сырых местах травы свежее.

— А зачем бульдозеры? — спросила я.

— Для скорости слой земли снимают бульдозеристы. И грейдеристы.

— Разве так можно вести раскопки?

— Все, что нельзя, все то и наше. Откуда тебя, такую умную, отрыли?

— Сразу видно, что вы археолог. Отрыли, вырыли. Я свою милую из могилы вырою.

Хохот.

— Что вы смеетесь? Это поговорка.

— Это не поговорка, а неприличная частушка. Мы продолжение знаем.

— А я не знаю.

— Чего не знаешь, о том молчи.

Грузовик остановился.

На ровной площадке под горою стояла скифская каменная баба и реял пиратский флаг экспедиции: черным по желтому олешек в круге, наскальный петроглиф.

Место нашего лагеря, место раскопок не соответствовали моему представлению о Сибири, которая должна была быть тайгой, лесом: я увидела степь. Степь, голубые озера, золотая трава, белые утки. Между холмами в распадках стояли березы, дремали малые земляничные полянки, цвели пахучие желтые лилии.

Я каждый день собиралась послать свои письма Студенникову, но медлила. Почту отправляли из ближайшей деревни Сорокино, в которую ездили на грузовике. Экспедиционный адрес был краток: «Сорокино, Грачу».

Начальник наш, Грач, в каждую экспедицию набирал мальчиков-тувинцев четырнадцати-шестнадцати лет: ему нравилось, как они работают, тихо, методично, с необычайным тщанием. Но когда подружка моя завела среди этих мальчиков любимчика и стала с ним сюсюкать («Каракысонька, миленький, пойди сюда; хочешь компотику?»), Грач вызвал ее в свою палатку («в свой шатер главнокомандующего») и отчитал: «Ты с ними так не разговаривай, они не дети. У них там семьи остались, у многих уже свои младенчики имеются; они мужики». Однажды среди тувинских тихих мальчиков вспыхнула драка, поножовщина; причины никто не знал. Двоих возили в Сорокино к фельдшеру. После фельдшера и бесед по душам с Грачом снова восстановились тщание с тишиною.

Как выяснилось позже, наш лагерь был близнечен, двойничен будущему удачливому лагерю за горой Туран в Долине царей, где в «Аржане-2» нашли неразграбленное захоронение мужа и жены («царя и царицы») с двадцатью килограммами золота; Грач словно бы видел за зеркалом горы Зазеркалье, чуял сквозь землю чутьем археолога-визионера: он надеялся найти эту пару тут, на нашей стоянке! Но не обманувшее его чутье все же ошиблось, их нашли не скоро, не тут, не он (его к тому времени уже не было в живых). Все сбылось, но со сдвигом, с поправкой икс нечеткой оптики миража.

Двое рабочих, киргиз и узбек, постоянно спорили, какой народ лучше. Иногда в их спор третьим ввязывался самый старший тувинский мальчик.

— У вас одна газета, да и та «Ленин с челкой».

На самом деле газета, кажется, называлась «Ленин’с чолэм»: «Голос Ленина».

— Ленин кто был? Кыргыз. А Гитлер кто был? Узбек.

— Узбек был хан Золотой Орды, — заметил один из проходивших мимо археологов.

— Вот и я тащусь от совпадений имен собственных и существительных! — отозвался пробегавший ему навстречу коллега. — Знаешь ты, что Хельга, то есть Олег, не имя, а титул варяжского князя?