Читаем Писательские судьбы полностью

Обращаясь к ним, надо прежде всего скинуть со счетов ряд прославленных имен и произведений "пролетарских писателей": Михаила Чумандрина, романы которого были объявлены критикой выше "Войны и мира"; Панферова, "Бруски" которого (в четырех томах!) можно было дочитать до конца лишь при большом запасе мужественного терпения; Либединского, тоже "прославленного" за повесть "Неделя", - и многих им подобных. Все это такой низкий сорт литературы, что останавливаться на нем не приходится; число же литературных имен - безмерно велико. Для меня они все объединяются в двух созвучных именах молодых советских беллетристов - Малашкине и Малышкине. Знаю, что один из них бездарный графоман, а другой - "подающий надежды" беллетрист, но никак не могу запомнить, кто из них автор романа "Севастополь", кто из них талантлив и кто бездарен. Так вот, о бесчисленных Малашкиных и Малышкиных говорить много тоже не приходится. Знаю, что романы Михаила Слонимского - потрясающе бездарны, что романы Михаила Казакова много грамотнее, что Каверин может состряпать занимательную авантюрную повесть, - но подлинная художественная литература здесь еще и не ночевала.

Итак - мимо Малашкиных и Малышкиных: никакого литературного ущерба мы от этого не потерпим.

И еще мимо, - мимо таких авторов, которые дали то малое, что могли, и потом ушли, из литературы - либо потому, что исчерпали себя в первой книге, либо потому, что рано ушли из жизни. Примером первого является Бабель, написавший неплохую характерную "Конармию" и исчерпавший ею весь свой талант; примером второго служит Неверов, подававший надежды своим "Ташкент, город хлебный", но рано умерший.

Небольшой абзац в будущей истории русской литературы займет, вероятно, каждый из них.

После всего этого не слишком строгого отбора (ибо при более строгом, вряд ли такие авторы, как Бабель или Неверов попадут в историю литературы) остается быть может с десяток имен "молодых советских авторов", являющихся вершинами современной советской литературы. Я перечисляю их, чтобы никому не было обиды, в порядке алфавитном, заранее допуская, что в памяти моей могут быть и пробелы: Булгаков, Зощенко, Ильф и Петров, Леонов, Олеша, Пильняк, Фадеев, Федин, Шолохов, Эренбург.

Первые три имени характеризуют собою так называемую "советскую сатиру". Насколько это вещь опасная - показала судьба Михаила Булгакова, который, после двух довольно острых и остроумных повестей ("Роковые яйца" и "Дьяволиада") был вообще изгнан из литературы и больше уж ничего не мог напечатать.

Зощенко более посчастливилось: благодаря удачно найденной (но очень не новой) форме "мещанского сказа", в большом количестве нестерпимо надоедливого, благодаря с другой стороны скромности размаха сатиры, остающейся в пределах дозволенного и даже поощряемого - Зощенко процвел и стал по распространенности одним из первых советских писателей. Попытки его вырваться из формы "мещанского сказа" кончились неудачей, и, по-видимому, Зощенко писатель уже до конца определившийся; небольшой абзац в будущей истории русской литературы, вероятно, заслужил и он.

Наконец, Ильф и Петров, авторы прошумевших "Двенадцати стульев" и "Золотого теленка" - остроумных, но беззлобных гротесков - тоже в прошлом: Ильф умер, а Евгений Петров получил за него орден и благоразумно прекратил литературное творчество.

Леонид Леонов, автор многих романов и пьес - имя вполне литературное, но отнюдь не советского происхождения. Его давнишний "Петушихинский пролом" показал в нем хорошего подмастерья школы Алексея Ремизова; в позднейших романах он набил себе руку, усвоил советскую тематику и выдвинулся в первые ряды советской литературы. В главу об этой литературе он, конечно, попадет, но отдельной главы собою не составит. Это же можно сказать и о Юрии Олеше с его хорошо скомпонованной "Завистью"; но в то время, как Леонов печет роман за романом и пьесу за пьесой - Олеша далеко не так продуктивен. Надо прибавить кстати, что и он не принадлежит к поколению "советской молодежи", будучи, как и Леонов, далеко более чем среднего возраста.

Борис Пильняк стоит особняком, как по своим писаниям, так и по своей судьбе. Расхлябанный стиль, в котором он пробовал подражать Андрею Белому (недаром кто-то сострил, что Пильняк пишет черным по Белому), попытка стать советским экспрессионистом, многописание, неумение отделывать написанное - все это делало его эпигоном, не имеющим сил подняться до уровня мастера.

Горькая его судьба (расстрел или десять лет изолятора - до сих пор неизвестно) будет помянута в синодике русских писателей, но ведь это не повышает его художественного уровня. Мы скорбим об участи Полежаева, что не мешает ему занимать вполне второстепенное место на русском Парнасе. Разница еще в том, что Полежаев был погублен в самом начале своего жизненного и литературного пути, а Пильняк - был автором доброго десятка романов, вполне определивших его литературную физиономию и удельный вес (не очень большой).