Читаем Пирамида Мортона полностью

- Никто! - сухо ответил Мефистофель. Несмотря на жесткую интонацию, он заметно волновался. Телемортоновская сигарета ходила ходуном в его тонких, с синими 88 старческими прожилками, пальцах. - Никто! Ты совершенно прав, Трид, но только по-своему. Телемортон с этой минуты уже принадлежит истории, а история никому не подсудна. Я многое сделал за свою жизнь, трудился с раннего утра до поздней ночи, но вот приходит Лайонелл и одним щелчком опрокидывает Вавилонскую башню государственного ханжества, о которую я вот уже полвека бьюсь лбом. Ты только что видел одну из величайших побед, и при этом не было пролито ни единой капельки крови!

- Замолчите! - я услышал имя Васермута.

- Прошу пригласить свидетеля Джорджа К. Васермута, бывшего мужа Торы Валеско! - объявил секретарь подкомиссии. Ему пришлось кричатыв микрофон - несмотря на закрытые окна и спущенные шторы ревущая площадь громким звуковым фоном присутствовала в зале заседания.

Ввели Васермута, спаренного наручниками с сопровождающим его полицейским. Начало его выступления потонуло в глухом шуме… Председатель подкомиссии приказал снять с него оковы. Ухватившись обеими руками за ножку микрофона, Васермут наклонил его к самому рту. Лишь тогда мне удалось разобрать слова.

- Сколько вам заплатили?

- Полмиллиона.

- Почему так много?

- Сто тысяч - за убийство, двести тысяч - на адвокатов, остальная сумма депонировалась в банке на тот случай, если меня все же не оправдают.

- Итак, за каждый год тюремного заключения вы получили бы от Телемортона примерно двадцать тысяч?

- Да!

Как только Васермут заговорил, я подошел поближе к телевизору, чтобы лучше слышать. И вдруг я почувствовал, как подо мною поплыл пол. Но я знал точно - это вовсе не пол, а крохотная площадка десятифутового постамента, на котором Тора вознеслась над зрительным залом. Вместе с площадкой покачнулось пространство.

Я увидел еще выше, у самого потолка, над последним рядом амфитеатра, над казавшимися отсюда крохотными головами зрителей - галерку, а над ней развалившегося в кресле Лайонелла. Мефистофель подал ему снайперскую винтовку, Лаонелл небрежно прицелился, я услышал сухой, прерывистый треск, меня сначала зашатало, а потом чудовищной силой сбросило с десятифутовой вышки.

Я знал, что разобьюсь насмерть, но когда я упал - а падал я в действительности, - подо мной оказалось ловко придвинутое Лайонеллом мягкое поролоновое кресло.

Как ни странно, самым первым, похожим на боль, ощущением, была не жгучая ненависть, а беспомощный гнев обманутого самим собой человека. Я снова слышал слова Джека: «Детский трюк! Как видишь, даже себя самого не удается обмануть. Может быть, ты человек такого же склада?» Где-то в подсознании уже давно затаилась истина, она прокрадывалась даже в блаженные грезы о райском саде - недаром таким мучительным было мое последнее пребывание в нем, когда развороченный ракетами индийский горизонт перевоплотился во сне в индийскую женщину с лицом и волосами Торы, ее убивали на моих глазах, убивали снова и снова, убивали с железно осмысленной беспощадностью. Но я был слаб, и в своих достоинствах и даже пороках я боялся признать правду правдой, потому что она была невыносима.

А сейчас оставалось только одно - выполнить, наконец, давно задуманное, откладываемое по слабости, по трусости из года в год, а перед этим честно заплатить Торе за свое косвенное участие в кровавой рекламе Телемортона.

Но еще я был жив, и пока существовал, существовал и Телемортон. Я мог думать о чем угодно, но продолжал глядеть на экран - болезнь была неизлечима.