Читаем Пикник: сборник полностью

Его беспокоило только одно: Эмет стал ему в тягость. Он устал от этого голоса, не перестававшего в жаркие дни, в разгар уборки, бубнить о лошадях и скачках, устал от нежелания Эмета платить долги, а больше всего устал от странного взгляда, полного какой-то затаенной ненависти, каким Эмет постоянно следил за Эдной, когда она проходила по двору.

— Я хочу сосчитаться с Эметом и отказать ему, — сказал он Эдне.

— Не стоит этого делать, — возразила она. — Во всяком случае, сейчас. Он всё еще должен тебе за молоко около шестидесяти фунтов.

— Да, но он их никогда не отдаст.

— Отдаст, — заявила она. — Двадцать фунтов я уже заставила его отдать. Получу и остальные. Подожди немного.

— Но он мне здесь ни к чему. Только слоняется, шпионит, трещит о скачках. Пусть заплатит и убирается. А если не заплатит, всё равно пусть убирается. Обойдемся без этих денег.

— Тебе они нужны, — сказала она. — Ты же знаешь, что они тебе нужны.

— Не так уж и нужны.

— Очень нужны. Он обещал отдать двадцать пять фунтов к двадцатому. Я всё-таки попробую что-нибудь придумать.

Назавтра она отправилась в коровник, чтобы поговорить с Эметом наедине. От полуденного зноя и тучи мух коровы беспокоились. Солнечный свет яркими палящими полосами проникал сквозь щели в темной крыше, озаряя забрызганный молоком навоз и солому на полу.

— Деньги? — сказал Эмет. — Ты говоришь так, будто я набит деньгами.

— Ты брал молоко и яйца, — ответила она. — Пора уплатить, и ты уплатишь.

— Мне не к спеху, — бросил Эмет.

— Как, по-твоему, мы сводим концы с концами? — рассердилась Эдна. — Чем мы расплачиваемся по счетам? Воздухом, что ли?

— Мы? — повторил Эмет. — Мы?

— Да, мы, — сказала она. — А в чем дело?

— Ни в чем, — процедил Эмет. — Ни в чем. Только одним деньги достаются так, а другим эдак.

Он как раз нес бидон с молоком; теперь он опустил его на пол. Когда он обнял ее за плечи, его руки с черными от грязи ногтями были еще влажны от молока.

— Иди сюда, что ли? Будто не понимаешь! А ну, брось прикидываться.

— Прекрати сейчас же! — крикнула она.

— Ну же, Эдна! — повторил он.

— Сейчас же перестань. Сейчас же!

— Да ну, брось! Не ломайся!

— Убери сейчас же свои лапы, не то получишь по морде, — предупредила она. — Ты слышишь? Слышишь?

— Говорю тебе, Эдна!..

Она изо всех сил ударила его по лицу, и мгновение они стояли молча, впившись друг в друга глазами. Потом Эмет заговорил:

— Странно ты ведешь себя для замужней женщины, — сказал он. — Лопни мои глаза, если не так.

— Что, что ты сказал? — переспросила она.

— Для замужней женщины, — повторил Эмет. — Вот что я сказал. Ты ведь не девушка, и давно уж не девушка.

— Ты только на то и годишься, — сказала она, — чтобы вынюхивать и шпионить, играть на скачках и разносить грязные сплетни. Только на это ты и годишься.

— А что, разве не правда?

— Кто это тебе сказал? Кто сказал?

— Да все говорят, — заявил Эмет. — Все. На что ты, черт возьми, надеялась. Все. Все это знают. Все, кроме Тома.

— Врешь, — сказала она. — Знаешь сам, что врешь. Никто об этом не знает. Никто. Разве что ты рассказал. Я не из этих мест. Я жила за сто миль отсюда. Если ты не рассказал, так никто не знает. Никто не знает, кто я такая, откуда приехала, что делала раньше.

— Вот тут-то ты как раз и ошибаешься, — злорадно сказал Эмет. — Я знаю. Уж я постарался разузнать о тебе всё. И если ты не возьмешься за ум, так я позабочусь, чтоб еще кое-кто узнал об этом.

— Я тебя убью, — сказала она.

Она вся дрожала от гнева. На глазах у нее выступили слезы.

— Если ты ему скажешь, — повторила она, — я тебя убью.

Эмет молчал, боясь взглянуть в ее налитые слезами глаза.

— Я не шучу, — сказала она. — Если ты ему скажешь, я тебя убью. Убью. Лучше уж я сама ему всё скажу.

* * *

В конце августа во дворе рано сгущались вечерние тени. Солнце озаряло сжатое пшеничное поле, стерню ячменя и овсов, темную ботву картофеля и свеклы. У пруда зрели сливы. В прежние годы их никто не собирал; изъеденные осами, оставлявшими на темно-красной кожице золотые трещинки, они падали в воду, в траву, в высокий коричневый, как кофе, щавель, который никогда не срезали. Огромная тень орехового дерева словно вся светилась от свежих желтых снопов; в густую листву вплетались соломинки, сбитые ветвями с проезжавших мимо телег.