Читаем Пикник: сборник полностью

— Плющ уберут на этой неделе, — сказал он. — На плющ не обращайте внимания. — Он помахал в воздухе пухлыми, мучнисто-белыми руками, сжимая и разжимая пальцы. — Вообразите здесь розу. Черную розу. С огромными цветами глубокого красно-черного тона. Какие носят на шляпе. Знаете этот сорт?

Опять она поняла, что ответа ему не требуется.

— В летний день, — продолжал он, — цветы будут рдеть на фоне стены, как бокалы темно-красного вина на розовой скатерти. Согласитесь, разве не полный восторг?

Оглушенная, она смотрела на спутанные каскады плюща, на полчища рослого осота, больше обычного теряясь в поисках нужного слова. Торопливо соображая, как бы сказать, что ей пора ехать, она услышала:

— Что-то еще мне вам надо было сказать, миссис Корбет, только сейчас не вспомню. Что-то страшно существенное. В высшей степени.

Внезапно на мокрый бурьян, на заржавелые козырьки, на лягушачьи пятна Клариной накидки брызнуло солнце, словно бы принеся и Лафаржу мгновенное озаренье.

— Ах да — сердце, — сказал он. — Вот что.

— Сердце?

— У нас что сегодня? Вторник. В четверг я бы вас просил привезти мне лучшее из ваших сердец.

— Моих сердец?

Он рассмеялся, и опять необидно.

— Телячье, — сказал он.

— А-а! Ну понятно.

— Известно ли вам, что сердце на вкус совсем как гусятина? Как гусиная кожа? — Он запнулся, снова рассмеялся и по-свойски тронул ее за руку. — Нет-нет. Так не годится. Это уж чересчур. Так не скажешь. Нельзя сказать — сердце как гусиная кожа. Вы согласны?

Ветки буков всколыхнул ветерок, стряхивая по длинным солнечным желобам бисер дождя.

— Подать его под клюквенным соусом, — сказал он, — да к нему горошка молоденького да молодой картошечки — ручаюсь, никому не отличить.

Они уже дошли опять до кухонного крыльца, где она оставила мужнину корзину.

— Побольше нужно фантазии, вот и все, — говорил он. — На сердце смотрят с пренебрежением, а это царский продукт, уверяю вас, если знаешь, как с ним обращаться.

— Мне, наверное, правда пора, мистер Лафарж, — сказала она, — а то ничего не успею. Вам сердце понадобится прямо с утра?

— Нет, можно и днем. Пойдет на вечер, к ужину для двоих. Будет всего один приятель да я. А вообще я собираюсь без конца принимать гостей. Без конца — первое время скромно, прямо на кухне, в свинушнике. Потом, когда дом будет готов, — на широкую ногу, закачу грандиозное новоселье, пир на весь мир.

Она взяла корзину, машинально поправила на плечах накидку и начала было:

— Хорошо, сэр. Днем привезу…

— Очень мило с вашей стороны, миссис Корбет. Будьте здоровы. Ужасно мило. Давайте только без «сэров» — мы же теперь друзья. Просто Лафарж.

— До свиданья, мистер Лафарж.

Она была на полпути к машине, когда он крикнул вдогонку:

— Да, миссис Корбет! Если вы позвоните и никто не отвеет, то я, скорей всего, вожусь с ремонтом. — Он махнул пухлыми мучнисто-белыми руками в направлении плюща, козырьков, заржавелых балкончиков. — Вон там — вы знаете.

В четверг, когда она, на сей раз без накидки, вновь подъехала к дому во второй половине дня, стояла духота; в воздухе парило. Под буками, по меловым обнажениям на опушках желтым пламенем пылал на солнце зверобой. В вышине над долиной, далекие, легкие, безмятежно повисли редкие белые облака.

— Плющ срубили, а в нем — тысяча пустых птичьих гнезд, — крикнул с одного из балкончиков Лафарж. — Форменное светопреставленье.

В темно-синих свободных брюках и желтой открытой рубашке, с синим шелковым шарфом на шее, в белой панаме, он помахал ей малярной кистью, розовой на конце. Сзади, уже не обремененная плющом, подсыхала на солнышке блекло-розовая, как промокашка, стена.

— Я положила сердце на кухне, — сказала она.

На это не последовало реакции — как, впрочем, и на отсутствие накидки.

— Штукатурка оказалась, как ни странно, в очень приличном состоянии, — сказал он. — А как вам цвет? Вы его видите первой. Не темновато?

— По-моему, очень хорошо.

— Говорите откровенно, миссис Корбет. Будьте предельно откровенны и придирчивы, не стесняйтесь. Выскажите напрямик ваше мнение. Не чересчур темно?

— Может быть, самую малость.

— С другой стороны, необходимо вообразить себе на этом фоне розу. Вы не знаете, разводит кто-нибудь эти чудесные черно-красные розы?

Она стояла задрав к нему голову.

— Как будто нет.

— Жалко, — сказал он, — будь у нас роза, можно было бы посмотреть, каково впечатление… Однако душа просит чаю. Не хотите ли выпить чашечку?

На кухне он занимался приготовлением чая с неторопливой ритуальной скрупулезностью.

— Китайский способ, — приговаривал он. — Сначала совсем чуть-чуть воды. Потом подождать минуту. Подлить еще водички. Снова подождать. И так далее. В общей сложности шесть минут. В этом весь секрет — добавлять воду по каплям и с перерывами. Отведайте-ка вот это. Сладкий пирожок собственного изобретения, на кислом молоке.

Она прихлебывала чай, жевала пирог и глядела на сырое сердце, которое положила раньше в миску на кухонном столе.

— Страшно мило, что вы остались поговорить со мной, миссис Корбет. Я со вторника, когда вы приезжали, еще ни единым словом ни с кем не перемолвился.