Читаем Пикник: сборник полностью

Неожиданно он по-мужски, грубо обхватил ее за талию, чуть не оторвав от пола, прижал к себе и влепился мокрыми губами в ее щеку.

— Давай, а? — бормотал он. — Ну сколько можно держать себя в узде? Когда-то ведь надо, а?

— Народу много собралось?

— Ну давай. Ну не жеманься.

— Как же я переоденусь, если ты не пускаешь?

— Все успеем, и то и другое, а?

— Нет, — сказала она.

— Тогда последний поцелуй. — И, сдавив ее, Фредди Уильямсон закрыл ей рот своими тяжелыми собачьими губами. — Кларочка, голубушка. Зачем держать себя в узде? Может, давай все-таки, а?

— Ну хватит, Фредди, хватит. Мне надо собраться. Налей себе еще и жди.

— Вот это разговор.

Пока она переодевалась, он пил джин и грузно топал по комнате. Она вышла к нему в черном жакете, с черно-красным шарфом на голове.

— Ух ты! — восхитился Фредди Уильямсон. — Вот это да! — И поцеловал ее еще раз, неуклюже и грубовато проведя руками по лицу, шее, волосам.

Когда они спускались вниз, кто-то тихонько постучал в стекло входной двери.

— Полиция, — сказал Фредди Уильямсон. — Видно, забыл включить сигнальные огни в машине или еще какая ерунда.

Но, открыв дверь, Клара увидела молодого человека, который не мог вспомнить песню. Он тут же приподнял шляпу.

— Извините, ради бога… Вы уходите?… Прошу прощения.

— Вспомнили? — спросила она.

— Кое-что, — ответил он. — Слова.

— Тогда заходите. Минутка у меня есть.

Он вошел в дом, и Клара прикрыла дверь. В магазине было темно, и ей показалось, что сейчас он робеет меньше.

— Начинается так, — сказал он. — Всего я, правда, не помню. Что-то в этом духе: Leise flehen meine Lieder. Liebchen, komm zu mir…

— Шуберт. — Она направилась в ту сторону, где стояли инструменты, и, сев за рояль, запела. «Эта, эта самая», — услышала она его слова и еще услышала, как Фредди Уильямсон нетерпеливо возится с замком входной двери.

— Чудесная песня, — сказал молодой человек. — Она, конечно, не рождественская, но есть в ней что-то такое…

Громко топая, Фредди Уильямсон вышел на улицу, и вскоре оттуда донесся шум мотора. Цепочка на открытой двери брякала о косяк, и в темный магазин задувал холодный воздух.

Клара замолчала, она не знала всех слов, только эти первые строчки: «Песнь моя летит с мольбою тихо в час ночной. В рощу легкою стопою ты приди, друг мой…» Дальше она не помнила.

— Извините, я дальше не помню, — сказала она.

— Огромное спасибо, — сказал он.

Дверь хлопала, действовала на нервы, и она встала закрыть ее. Снаружи нетерпеливо сигналил Фредди Уильямсон.

— Вам, видимо, нужна пластинка? — спросила она. — У нас есть отличная запись.

— Если вас не затруднит.

— Постараюсь найти, — сказала она. — Только зажгу свет.

Разыскивая пластинку, она еще раз пропела первые такты.

— Сколько в ней нежности, — заговорила она. — Какая-то удивительная нежность… — Вдруг ей показалось, что молодой человек смутился. Он принялся рыться в бумажнике, но она сказала: — Да ладно вам. Заплатите после Рождества, в любой день заплатите.

В ту же минуту дверь открылась, и показался Фредди Уильямсон.

— Что тут происходит? — спросил он. — Магазин давно закрыт. Клара, ну давай живей!

— Иду, — сказала она.

— До свидания, — попрощался молодой человек. — Я вам очень признателен. С праздником вас.

— И вас с праздником, — ответила она.

Ветер успел стихнуть, и звезды на небе были резкими, зелеными; улицу подсушивало, только кое-где еще темнели мокрые пятна.

— Вот хам! — бубнил Фредди Уильямсон. — Наглец чертов!

Он насупился, замолчал и быстро погнал машину к высокому берегу над рекой. Весь декабрь, не переставая, шли дожди, и когда машина выехала наверх, впереди простерлась широкая гладь зимнего паводка, разрезанная на квадраты притопленными живыми изгородями и поблескивающая отражениями зеленых и желтых огней на том берегу.

— Я бы его послал ко всем чертям! — сказал Фредди Уильямсон. — До чего наглый. Просто хам.

— Река разлилась, — сказала Клара. — Замерзнет, на коньках можно будет кататься.

— До чего же нахальные бывают люди, — сказал Фредди Уильямсон. — Черт знает что!

Он мрачно повернул на гравийную аллею, ведущую к большому эдвардианскому дому. От колес во все стороны взметнулись сухие, ломкие листья каштанов; по краям обширной лужайки серебрился иней.

— Еще разочек, пока мы одни, — сказал Фредди Уильямсон и с неуклюжей поспешностью, хотя она и пыталась отвернуться, поймал ее губы, как собака птицу. — Кларочка, голубушка. К черту узду! Рождество ведь.

— Поставь лучше машину, я тебя подожду, — сказала она.

— Твое слово — закон, моя голубушка. Хорошо, что ты приехала.

Она выбралась из автомобиля и немного постояла, глядя вниз, на пойму. Потом нагнулась и тронула ладонями траву. Трава была жесткая, хрусткая, а прихваченные морозцем ветки деревьев и напитанные влагой стебли увядших цветов ярко искрились. В огнях дома, льющихся с той стороны лужайки, искрился пар от ее дыхания. Казалось, что даже внизу, на широко разлившейся воде поблескивает иней, и она почти убедила себя, что река успела чудесно преобразиться, затянувшись сплошной гладью льда.