В другой раз произошло и такое. Я так же летел на разведку. По пути, как всегда, наметил цель для штурмовки. Боекомплект у разведчиков полный, его нужно израсходовать.

Задание выполнено, группа легла на обратный путь. Я рассчитываю, как лучше нанести удары по уже согласованным с КП полка, а также с КП пехоты целям, и вдруг в наушниках голос:

— Бегельдинов! Бегельдинов! слушай приказ. На западной окраине села Обаянь, на высотке 202 скопление танков противника, произведите штурмовку. Штурмовку!

Позывные правильные, но и на этот раз смущает такое резкое изменение задания. Я решаю проверить. Вызываю:

— Я двести тридцатый, подтвердите приказ.

Теперь они должны назвать свой позывной, тот самый, секретный, который объявляется летчику перед вылетом. Но отдавшему приказ он неизвестен. Он твердит одно:

— Бегельдинов! Ударь по высотке двести два. Приказ командующего фронтом.

Приказ самого комфронта. Такое случается не часто, но опять без позывного и личного номера летчика.

«А если липа? Если розыгрыш немцев. А у той высотки наши танки. За такое опять же расстрел!» Остается одно:

Я тут же связался с КП, там связались с НП командующего. Приказ был подтвержден. Танки на высотке двести два атакованы, разбиты.

Елим-ай — земля родная

— Ну, Бегельдинов сообщу тебе радостное известие, — этими словами встретил меня командир полка Шишкин, вызвав в штаб. — Предоставляем тебе отпуск, заслуженный тобой на пятнадцать дней. Так что собирайся. Документы оформят и, как ты говоришь, «аллюр три креста».

И действительно, сообщение радостное, я его ждал. В штабе намекали, что в связи с присвоением звания Героя Советского Союза будет предоставлен отпуск. У меня и план был разработан — тут же отправиться на фонт к Айнагуль. Штабники отсоветовали, и командир полка тоже сказал:

— Зачем отпуск на фронте проводить? К ней, к твоей Айнагуль, — знал он и ее имя, — договоримся с командованием, на нашем связном слетаешь.

Ей я об этом не писал, решил сделать сюрприз — появиться нежданно.

Документы оформлены и я в дороге. До Москвы добрался самолетом.

Столица уже не такая, какой выглядела в те, тяжелые дни сорок третьего, когда мы с Чепелюком бродили по ней, до пересадки на поезд. Теперь она ожила, даже вроде как прибралась, похорошела. Люди на улицах все те же: в основном женщины, старики, военные. Но кинотеатры — я успел забежать, — полны зрителей, шумно в ресторанах, которые по вечерам заполняли, в основном, такие, как я, приезжие офицеры.

Попрощавшись с Москвой, я забираюсь в вагон. Мне, Герою, предоставляется купейный. — И вот уже бежит за окнами, от горизонта до горизонта, родная степь — дала. Сейчас на ней ни ковылей, ни серебристого жусана, только снег, да еще поземка, седые косы ее бегут, стелятся по равнине, завихряются у сопок, падают, оседая в ложбинах. Но она, степь, все равно красивая, вся искрящаяся, переливающаяся всеми цветами в скупых на тепло но все равно ярких солнечных лучах.

До Фрунзе добираюсь без приключений, и сразу в объятья отца, матери, предупрежденных телеграммой.

А потом встречи, встречи. Первая, после посещения Дома Правительства, конечно, родной аэроклуб. Его инструкторов — моих сослуживцев да и начальников уже нету, — все, в основном, на фронте. Но все равно мне приятно, волнующе в этих родных мне стенах, на взлетной полосе, с которой впервые поднялся в свое, ставшим для меня звездным, небо.

Теперь здесь, во Фрунзе, пришлось осваивать еще одну профессию — рассказчика или даже оратора. Я с утра до вечера встречался с рабочими коллективами, с колхозниками, рабочими совхозов, с ребятами в школах и Домах пионеров. И только теперь, рассказывая о боевых делах своего полка, эскадрильи, своих боевых полетах, я видел, осмысливал все это как бы со стороны, с позиции некоего третьего лица. И делал вывод — все, что совершил — все это уже не так значительно, нужно делать больше и лучше, что другие летчики, мои друзья, тоже достойны самых высоких наград.