Читаем Пиявки полностью

Женька была такой бледной и слабенькой: она и раньше-то не отличалась излишней пухлостью, а теперь от неё и вовсе осталась всего лишь тень. На фоне мертвенно-белой простыни лицо девочки с истончившимися, заострёнными чертами казалось вовсе прозрачным. Глаза Женьки были закрыты: она так и не пришла в себя.

«Милосердная» кома. Когда-то Эльвира слышала подобное выражение, но в то время она не смогла бы понять его до конца. Теперь она знала, что так лучше. Лучше, когда Женя находится где-то далеко от этого мира и не надо ни плакать, ни страдать от боли, ни бояться. Не надо раз за разом прокручивать в памяти недавние жуткие события, постепенно сводя себя с ума.

Пусть это станет достоянием её, Жениной, матери. Матери, без зазрения совести оставившей её в гнезде моральных уродов и отправившейся в командировку – прямо в постель к главному кобелю города N. В том, что произошло, виновата лишь она одна. Как справиться с этим грузом, Карелина не знала. Оставалось рассчитывать на простенькое заклинание, которое постоянно вдалбливала ей в голову её мать, Ирина Николаевна: «Элка, ты сильная! Ты выдержишь!» И Элка просто обязана выдержать всё…

Эльвира сидела на краешке постели дочери, глядя невидящими глазами в белую стену напротив. Женщине даже не позволяли взять Женьку за руку: пальцы девочки были плотно упакованы в гипс. Из носа ребёнка выползала тоненькая прозрачная трубочка, присоединённая к мерно гудящему аппарату.

Славик. Это был Славик. Худое, невзрачное существо, от которого просто не могло исходить никакой угрозы. В тот вечер Эльвира даже не потрудилась заглянуть в черноту его глаз, спрятанных за стёклами интеллигентских очков. Да и вряд ли смогла бы она прочитать в этих глазах подводную часть айсберга его мрачной души.

Но прошлого уже не вернёшь, и надо учиться жить в новых условиях. На столе следователя лежит написанное Элкой под диктовку заявление, Славика ищут и обязательно найдут, если он ещё в городе. Светлана помещена в психушку: её взяли прямо в квартире Карелиных, где она бесновалась посреди разведённого ею погребального костра. Женя здесь, в больнице, и ей уже не стать почётным гостем фестиваля «Весенняя рапсодия», да и никакого другого фестиваля тоже. Приговор врача однозначен: она больше никогда не сможет играть. И будет настоящим чудом, если когда-нибудь она сможет любить. Если, конечно, она захочет заставить свой юный организм очнуться от комы. «Милосердной» комы…

К Эльвире сзади потихоньку подошла Татьяна Исаенко, облачённая в просторный больничный халат. Она присела рядышком и обняла женщину за плечи. Здесь, в пустой белоснежной палате, Элка сама казалась хрупким потерянным ребёнком.

Таня уже знала о том, что произошло с Карелиной: в городе N, впрочем, как и во всех других городах, плохие новости расходятся, словно круги по воде, быстро и неотвратимо. И собственная печальная история показалась ей пустой и глупой. Травиться из-за этого уж точно не стоило. Ум, молодость, красота – всё это осталось у неё. А это, согласитесь, неплохая приправа к одиночеству!

– Как ты, Эльвира? – тихонько спросила Татьяна.

– А как ты думаешь? – горько усмехнулась Элка, решившая надеть шубку ёжика, чтобы защитить от полного разрушения хотя бы собственную психику, если всё остальное уже разрушено. Несколько раз, правда, звонил Савельев, но она сбрасывала звонок: защищаться от него она не хотела, а колючки прятать уже не могла физически.

– Прости, я на самом деле не знаю, чем могу тебе помочь. Но помочь очень хочу. – Несколько обязательных, но ни к чему не обязывающих фраз. Всё так, как и должно быть.

Элка удивлялась, как это до сих пор в коридоре не толпились желающие посочувствовать. В беде сочувствовать легко, – так раньше думала Эльвира, придерживающаяся принципа, что настоящий друг познаётся в радости. И только теперь Элка смогла сполна оценить всю глубинную мудрость фразы «друг познаётся в беде». Иногда человеку не нужно дежурных фраз и неловких утешений. Иногда ему нужно просто дать возможность пережить беду наедине с ней. Переиграть её «в гляделки» и не моргнуть первой, хотя глаза готовы ослепнуть от слёз. И только настоящий друг способен понять это и предусмотрительно отойти в сторону, не влезая в душу с сочувствующим видом.

Татьяна поднялась и неслышно вышла из палаты. Элка, сама того не ведая, сейчас дала бывшей коллеге серьёзный урок, возрождающий ту к нормальной, полноценной жизни. Исаенко вернулась к себе в палату, достала мобильник и позвонила соседу, у которого остались ключи от её квартиры, – пареньку из разряда «продвинутых», помешанных на компьютерах и рэпе, но абсолютно не испорченных реальным злом.

– Чего хотели, тёть Тань? – отозвался парень, и та рассмеялась в трубку:

– Какая я тебе тётя? Мне ещё тридцати нет! Ты говорил, у тебя старенький ноутбук завалялся. Не можешь на время одолжить его мне?

– Вам в больницу принести? Я мигом, только маме записку оставлю, чтобы она меня не потеряла, а то мы с ней на дачу собирались. – Голос соседа, такой юный и свежий, добавил Татьяне решимости.