Читаем Петля полностью

А он не такой – он хочет изменить. Разрушить Мордор – чёрную страну сделать светлой. Он хочет революции. Но как это докажешь? Тем более сидя здесь, не в России. Посты, колонки не то; Пахоменки только кивают: молодец, льёшь воду на нашу мельницу. А мельница ничего не мелет, жернова вращаются впустую.

И украинцам наверняка он нужен не для настоящей борьбы, а как мелкая собачка, которая громко лает. Лает, но загрызть не способна. Лай привлекает внимание, создаёт напряжение. Властям – любым – выгодно держать народ в напряжении.

– Фигня это всё, – сказал себе Антон и поднялся, прошёл по комнатке. – Всё нормально. Всё должно быть так.

Взял айфон, посмотрел на экран, уже забыв, что там, от какой записи мысли его увели.

«Будь ты проклята, Россия…»

– Да, правильно. Такая – должна быть проклята. Хочет жить под людоедами, пусть знает: она проклята. Горит, рушится, тонет… Чёрт, как же холодно! – Антон сел на кушетку, стал кутаться в простыню плотнее. Её край врезался в шею, надавил, как ошейник. Или петля.

Покрутил головой вправо-влево, чтоб ослабить. Не получилось. Мерзкое ощущение. Догадывался: оно теперь с ним навсегда.

Девушка со струной

1

Он считал себя лучшим. В своём деле. Иначе и не может быть – даже самый оголтелый пункер или радикальный психодел, отрицающий все законы написания текстов и музыкальной гармонии, громко и сочно плюющий на популярность, поклонников, внимание, на самом-то деле мечтает стать лучшим. Просто не может. И завидует тем, кто может. Ведь их, лучших, слушают, их песни потом поют на тусовках, сторожат новые треки в инете.

Да, он считал себя лучшим и был таким. Не для всех, но по крайней мере в своём кругу.

Сегодня невозможно подняться до уровня Цоя, Гребня, Летова, будь ты в сто раз талантливей. Не то время. Но быть подобным Цою, Гребню, Летову для нескольких сотен – возможно. Это у него получилось. Вернее, он, Володя – Вэл – Собольцов, этого добился.

В семнадцать, сразу после школы, приехал из маленькой деревушки на севере области в Екат. Не стал никуда поступать; у него имелось восемь песен – они должны были дать ему жильё и пропитание. Восемь отличных песен.

И он не ошибся: появились слушатели, быстро ставшие друзьями, они вписывали, кормили, устраивали концерты… Говорят, квартирники ушли в прошлое. Нет, и сегодня запросто могут собраться человек двадцать, скинуться по пятисотке, чтобы послушать настоящее. Вживую.

Постепенно подобрались музыканты. Барабанщик, басист, скрипач. И родилась их группа. Играли и здесь, в Екате, и в Перми, Челябе, Тюмени, добирались до Питера, Москвы, фестов на Чёрном море.

Где-то далеко, в потустороннем мире, маячила угроза загреметь в армию, там, в том мире, существовали люди с уютными, своими квартирами, машинами, работой по восемь часов пять дней в неделю. Да-чи, дети… Где-то там осталась мама в ветшающей избёнке.

Вэл отправлял ей деньги – немного и по возможности. На пятачке «Для письменного сообщения» в квитанции торопливо черкал: «У меня всё хорошо. Обнимаю».

Он не врал – действительно у него было всё хорошо. Силы на кочевую жизнь имелись с избытком, энергия не испарялась, тексты теперь писались по десятку в месяц, на них без особых усилий ложились мелодии. Алкоголь, трава, колёса не мешали, а помогали внутреннему мотору не снижать обороты.

Липли поклонницы. Вэл был крепкий, хотя никогда специально не занимался поддержанием формы, широкоплечий, высокий… Однажды он вычитал, что Чехов написал про уральцев: их, мол, делают на заводах, роды принимают не акушеры, а механики. Сначала разозлился, но потом сам стал это повторять, даже песню сочинил:

Мы – брак чугунолитейных заводов:

В сплав сыпанули горсть руды не той.

Так появились мы, чугуноподобные люди

С незастывающей, вечно горящей душой…

На очередной вписке покопался в компьютере – тогда у него ещё не было смартфона, – узнал, что их деревня возникла триста лет назад при заводе и жители – потомки рабочих. Завод давно исчез с лица земли, даже ме́ста, где он находился, никто не мог указать, а люди вот продолжались.

Вэл представил своего отца – огромного, молодого, сильного. Всё рядом с ним становилось игрушечным и хрупким. Не зная, что делать со своим здоровьем, куда тратить силу, отец пил стаканами, сигареты подмачивал и сушил на батарее, чтоб были крепче.

Но оказался и он сам хрупким, как чугун. В тридцать шесть лет поднял зарывшийся по капот в грязь передок жигуля на их улице, держал на весу, пока мужики подкладывали под колёса жерди и лапник, а потом заболел, перестал вставать и умер от болей в животе. «Надорвался», – говорили соседи без удивления. Констатировали. Подобных историй вокруг было полно.

Гроб на кладбище несли восемь человек.

Вэлу было четырнадцать, и он отлично запомнил себя на похоронах. Его трясло. Но не от горя по отцу, а от страха – страха, что он навсегда останется здесь, с матерью.

«Теперь один ты ей помощь, – повторяли люди. – На тебе, парень, хозяйство».