Читаем Петля полностью

Представил этот момент, и ему стало страшно. Это будет какая-нибудь пресс-конференция или брифинг, журналисты соберутся, чтоб узнать подробности убийства, услышать, какие у следствия есть версии, улики, а тут – он. Его выведут целого, и все ахнут. Усиленно защёлкают фотики.

Ему придётся что-то говорить. Пётр, или Василий, или ещё кто объяснят перед прессухой, что именно. Но слова вряд ли будут важны. Будет важен он сам, живой. Оторопь у друзей и врагов.

А потом?.. Нет, в «потом» он вглядываться не хотел. Если начать, то можно свихнуться. Это как вглядываться в густой туман. Столько намерещится… Ясно одно: его жизнь не будет прежней. И он не будет отныне свободным. Недавно тяготился своей ненужностью, а теперь станет нужен. Местные будут его пасти и охранять, а те – наверняка охотиться. Теперь уже всерьёз. Они умеют. Ведь он наколол – нагло, откровенно – и Путина с Песковым, и Матвиенко, и Следственный комитет.

– И всех-всех-всех, – добавил вслух голосом Пятачка из мультика.

Это не помогло. Его колотило, и он, глотая и глотая царапающий горло сгусток, как при фарингите, оглядел комнатку в поиске одеяла или куртки. Только сейчас заметил на той стене, где была дверь, под потолком, ряд крючьев, небольших, но толстых. Когда-то, видимо, они держали какой-нибудь кабель или трубу. Крючья напоминали кабаньи клыки – сейчас зацепят, подбросят и наткнут на себя…

Кушетка была застелена простынёй. Несвежей. Кто на ней лежал? Во всяком случае, не трупы… Снял, закутался.

Мама… Когда Елена вернулась из Москвы, он спросил, как мама отнеслась к предстоящей операции. «Давай потом об этом», – сказала она таким тоном, что Антон не решился настаивать – догадался: если услышит – всё может сорваться, он откажется. За словами жены маячил выбор: или эта история с убийством, или она, мама. Лучше не уточнять. «Потом».

Потом, да, но уже скоро.

Снова полез в «Фейсбук».

«Антона Дяденко очень жаль. Он был молодым человеком, полным сил и страсти. Его смерть – страшная несправедливость и демонстрация звериной бессмысленной жестокости, презрения к человеку и ненависти к свободе, кто бы ни были те звери, которые это задумали, и те другие, которые это сделали.

Надо каждому из нас продолжать делать своё дело, чтобы звери не праздновали свою победу над нами и не убеждались, что их звериная жестокость оказывается эффективной. И ведь вот что важно: каждому из нас есть что делать в это время дикости и озлобления, в этом страшном мире, в этой несчастной стране, в каждом из этих бесчеловечных городов.

Надо стараться дожить до того момента, когда обезумевшие в своей злобе звери и прислуживающие им скоты будут собраны вместе и наказаны. И важно быть готовым к этому моменту, не пропустить его, когда он придёт».

Это писал Сергей Пахоменко, один из тех, кто уводил тогда, в декабре одиннадцатого, людей с площади Революции на Болотную. С тех пор он был для Антона врагом. Не явным, но непрощаемым. Когда нынешний режим рухнет и начнётся сбор тех, кто поведёт Россию по новому пути, Антон приложит все силы, чтобы Пахоменко не было среди ведущих. Он в своё время поводил, хватит.

Но сейчас от его слов стало теплее и как-то свободнее в горле. Сгусток исчез. На секунды. Потом пришла мысль, а за ней холодный озноб, горечь, булькающая тошнота. Да, мысль: «А что напишет Пахоменко завтра?» Завтра, когда окажется, что он жив…

Пахоменко знает об отношении Антона к себе, наверняка читал его посты. Да, читал, читал и отвечал резко, с раздражением. А этот пост написал пусть и искренне, но для пользы дела. Своего дела. В чём оно заключается, Антон так и не разобрался. Щиплют режим своими постами, выступлениями на «Эхе Москвы», колонками в «Новой газете», но, кажется, падения его, режима, не хотят. А Антон – хочет. И идёт ради этого на всё. Эти, типа Пахоменко, объявившие себя эмигрантами, то и дело ездят в Россию, а ему путь туда заказан. Особенно теперь, после сегодняшнего…

«Будь ты проклята, Россия, – прочитал он на странице своего друга и соратника, живущего в Москве, – пожирающая лучших своих сыновей».

В этой короткой записи была сила тех древних времён, когда проклятия ещё не стали пустым ругательством, брехнёй, а – сбывались. Когда проклятый на глазах племени покрывался язвами, скрючивался и изгнивал.

– Будь ты проклята, Россия, – медленно повторил Антон, вслушиваясь в каждое слово, в каждый звук. – Будь ты проклята, Россия.

Запись опубликована сорок минут назад; Антона потянуло открыть новости и посмотреть, не рухнула ли Россия в преисподнюю. В лаву и магму. Стало страшно за неё. И не потому, что там мама и дочка, а… Страшно было представить, что там, на месте России, чёрная пустота…

А может, Россия давно проклята и эти, вроде Пахоменко, знают? И потому не хотят реально менять. Зарабатывают на этой проклятости, показывая миру язвы и струпья. Какие у нас коррупционеры во власти, какие плагиаторы в науке, садисты в полиции, воры в бизнесе… И одновременно берегут их, как берегли уродов в цирке позапрошлого века.

И он, Антон Дяденко, для большинства такой же. Вместе с этими.