Читаем Песнь крысолова полностью

В тот же год атмосфера в доме начала меняться. Сюзанна слегка от меня отдалилась, и они постоянно что-то обсуждали с Нильсом, выглядя взбудораженными и опасливыми. Я внимала их голосам и понимала: что-то грядет. Почему-то ночью в тишине комнат я слышала биение еще одного сердца. Крошечного, скрытого во тьме. Нас было четверо. В этом доме появился кто-то еще.

И он слышал меня тоже.

Сюзанна сообщила мне о своей беременности на четвертом месяце. Я и так заметила увеличение ее живота. А когда она приходила полежать со мной перед сном, присутствие нового существа ощущалось в невероятной близи всеми волосками на коже.

Мы были очень счастливы. Нильс, Сюзанна, я. Я была рада за них, видя, что они ждали этого события годами. Невероятным стало обычное зачатие, вот чудеса. Они проживали каждый день беременности как праздник. Обо мне всё так же заботились, однако я чувствовала, что плацебо свою роль выполнило. Меня начинает вытеснять что-тонастоящее.

Но я уже говорила. Первенство – условность. Точка отсчета – относительное мерило. Пускай Родика приходит. Ее так ждут. Это самый желанный гость в доме Эдлеров.

Незадолго до родов я испытывала странное чувство: как будто наш дом становится темнее. В моих глазах отражался свет ламп, но вокруг смыкалось кольцо черноты. По ночам, на грани сна и яви, слышался легкий топот детских ног. В тенях чудился образ без лица, но с живыми, пытливыми глазами. Они жадно глядели на наш мир откуда-то с другой стороны. Иногда я ощущала этот взгляд на себе.

Она родилась в начале ноября. Эдлеры хотели назвать ее Аннабель, но Родика не дала им этого сделать. Она плакала как заведенная, когда они терзали ее этим именем, и затихала только в моих руках. Стоило назвать ее Родикой – разливалась тишина. Эдлеры ничего не понимали. В итоге решили назвать ее так, как нравилосьей.

Немцы окрестили родную дочь румынским именем. Неслыханное дело. Соседи даже телевизор перестали смотреть: мы стали их любимым шоу. Для Берлина и бурлящего в нем хаоса наша семья могла показаться даже заурядной. Но в нашем зажиточном районе все еще царила старая добрая Германия, со всем ее ханжеством и культурным шоком.

Следовало быть благодарной этой стране, но жизнь здесь ощущалась как подачка. И я до сих пор не понимаю, откуда у нуля такие претензии на равное обращение и чувство собственного достоинства. Значит, еще есть что уменьшать.