Читаем Песнь Давида полностью

Но я молчал, не желая портить момент собственным мнением о райских звуках. По моему скромному опыту райским звуком была тишина – тишина, столь всепроникающая и совершенная, что у нее была масса. Вес. И в этой тишине были грусть и вина, сожаление, раскаяние и тоска. Тоска по тому, что могло бы быть, чего никогда не было, тоска по любви, жизни и собственному выбору. Я все это чувствовал, когда проглотил целый пузырек с таблетками аспирина и перерезал себе вены для верности. Я потерял сознание, лишь чтобы стать более сознательным. Тишина была оглушающей. В ней было не темно, а светло. Так светло, что у тебя не было иного выбора, кроме как увидеть себя во всей красе. И я себе не понравился.

Как бы я ни ныл и ни противился, когда меня вернули с небес на землю – или из ада, кто знает, – я также чувствовал признательность. Признательность, которая наполнила меня чувством вины. Но затем я встретил Моисея, и небеса преобразились. Он видел людей, которые умерли и продолжили существовать. Для него в раю не было тихо. Для него это место полнилось воспоминаниями, мгновениями, красками. Он возвращал мертвых к жизни, рисуя их. Моисей не хотел этого видеть, но у него не было выбора, и он смирился. И я вместе с ним. Моя вера ни разу не дрогнула – хотя бы потому, что Моисей видел сестру, которую я больше никогда не увижу, и потому, что у него были ответы, которых больше никто не знал. Даже если порой из-за этих ответов смерть казалась более соблазнительной. По крайней мере, смерть – это не конец. В этом я не сомневался.

Возможно, для Милли рай – это место, где звучит ангельский хор под аккомпанемент органа, потому что там она чувствует себя живой. Для нее важен звук, а не картинка и краски, как в случае Моисея. Но для меня рай представляет собой нечто иное. Это звук гонга в начале раунда, это вкус адреналина, это жжение пота в глазах и пламя в животе. Это кричащая толпа и соперник, жаждущий моей крови. Для меня рай – это ринг.

– Ты же помнишь, что во вторник у меня бой с Сантосом?

Наверное, говорить об этом, пока мы сидим в скинии, было не лучшим решением. Мои волосы на руках стояли дыбом целых полчаса, пока мы слушали одну песню за другой. Хор пел гимн «Прекраснейший Спаситель», а я смотрел на Милли и думал, что она стала моим прекрасным спасением. Если рай – это ринг, то Милли – это ангел, стоящий посредине. Девушка, обладающая силой опустить и поднять меня на ноги. Девушка, за которую я хотел бороться, девушка, которую я хотел сделать своей.

– Да?

Милли повернула голову в мою сторону, чтобы не мешать репетиции разговорами. Я ответил не сразу, дожидаясь, когда замечательное выступление хора подойдет к концу. Хормейстер махнул рукой, и наступила тишина. Я взял Милли за руку, и мы пошли к выходу. По пути я одними губами сказал «спасибо» своему другу из Хора Мормонской Скинии, который позволил нам прийти. Он подмигнул мне и показал большой палец. Мы с Милли вышли под руку под яркие лучи солнца. Она ослабила на мне хватку и подняла лицо, наслаждаясь теплотой и открывая мне идеальный вид на прекрасные линии ее шеи.

– Я не хочу, чтобы ты присутствовала в зале во вторник, Милли, – внезапно выпалил я.

– Нет? – ее голова поникла, радость от солнечной погоды испарилась.

– Нет, малышка, – ласково сказал я.

– Почему? – жалобно спросила она.

– Я не смогу сосредоточиться на поставленной цели, потому что буду беспокоиться о тебе.

Милли шумно выдохнула, сдувая с лица темные локоны.

– Как только я одержу победу, то приеду к тебе, – пообещал я.

– Ты так уверен, что победишь?

– Да. Я выиграю, подниму руки над головой и прокричу: «Милли, мы сделали это!»

– О, да ты настоящий Рокки Бальбоа, – усмехнулась она.

– Верно. А затем я протолкнусь через толпу, вылечу за дверь, пробегу пять кварталов и постучу в твою дверь, а ты поздравишь меня так, как сочтешь нужным. Только оставь Генри с Робин.

Милли посмеялась, но я видел, что у нее нет настроения. Мы начали молча гулять по направлению к моей машине. Территория вокруг скинии была ухоженной и идеально подходила для прогулок, даже если Милли не могла насладиться пейзажем.

– Я не стеклянная, Давид, – тихо произнесла она.

– Знаю.

– Правда? Потому что мне кажется, будь у меня зрение, ты бы захотел видеть меня на своем бое.

– Возможно, – признал я, кивая. – Но у тебя нет зрения. А просить тебя стоять среди толпы, когда все толкаются и пихаются, слушать звуки боя и не знать, проигрываю я или выигрываю, – это кажется излишне жестоко. Я этого не хочу. Ты будешь бояться за меня, а я за тебя, и это помешает мне сосредоточиться.

– Но, Таг, так все и работает. Я забочусь о тебе, а ты – обо мне. Это и называется отношениями.

В ее голосе слышалось раздражение, и я заметил, что она называла меня Тагом только тогда, когда злилась.

– Я защищаю тебя, а ты меня. Вот как все работает. Ты защитишь меня, оставшись в безопасности на время боя, чтобы я не отвлекался. А я защищу тебя, настояв на этом.