Наконец Амелия подняла руки к моей талии, словно не могла больше сопротивляться. Ее дрожащие пальцы и плоские ладони скользнули по моему животу, груди, плечам, поднимаясь так плавно, будто изучали меня. Затем Милли коснулась моего лица, и ее большие пальцы нашли выемку на подбородке, как в тот раз, когда она обводила мою улыбку. Она нерешительно притянула мое лицо к своему. За секунду до того, как наши губы соприкоснулись, Милли тихо прошептала в миллиметре от меня:

– Ты сокрушишь меня, Давид?

– Боже, надеюсь, что нет, – вслух взмолился я.

Нетерпение победило, и мы преодолели оставшееся расстояние между нами. Я жадно прижался к ее не менее пылким губам, а затем мы слились воедино: руки сомкнуты, тела прижаты, музыка стонет, а мы танцуем среди разрухи. Сладкое, сладкое сокрушение.

– Слишком поздно… – донесся до меня ее шепот.

Глава 13

Моисей

Я сидел на крыльце Милли вместе с Кэтлин и качался на железных качелях, которые, наверное, были построены в то же время, что и сам дом, – то есть больше столетия тому назад. Я перестал слушать кассеты. Таг ничего не оставлял за кадром – он оголял каждую подробность, каждую мысль, каждую эмоцию. А я не любил оголенных мужчин. Поэтому я оставил Джорджию с Милли, а сам пошел на крыльцо, чтобы провести время с Кэтлин. Чтобы она выросла похожей на меня, зная, что она моя, как сказал Генри. Она спала на моей груди в пушистой шапочке и укутанная в еще более пушистое одеяло, которое защищало ее от прохладного весеннего воздуха.

Генри удалился в свою комнату. Было поздно, и мы все устали. Но Милли не могла перестать слушать, и я ее не винил. Барабанная дробь ускорялась, и как бы мне ни хотелось просто забежать вперед и включить последнюю кассету, у меня не было на это права. А зная Тага, все не могло быть так просто.

Но затем Джорджия открыла окно неподалеку от меня, словно эмоции в гостиной стали слишком удушающими, и внезапно там, на крыльце, я смог услышать каждое слово. Я снова слушал, как мой друг с трудом подбирал слова к тому, что я всегда мог описать только красками.

Однажды я сказал Джорджии, что если бы я рисовал ее, то использовал бы все краски. Голубые, золотые, белые, красные. Персиковые, кремовые, бронзовые, черные. Черные для меня, потому что я хотел оставить свой след на ней. Свое клеймо. Это и произошло, хоть и не так, как я себе представлял. Мои мысли вернулись к сыну – который был очень похож на меня, хотя я не собирался говорить об этом Генри. Я не провел с ним ни единого дня его жизни. Но он все равно был похож на меня.

– Привет, малыш, – прошептал я, гадая, слышит ли он меня. – Я скучаю по тебе. – На моем языке появился тот же сладковато-горький привкус, что и всегда, когда я произносил его имя. – Эли, пожалуйста, присмотри за Тагом. Он строит из себя сильного, но я подозреваю, что он сбежал от ужаса.

– Я не хочу уходить, – прозвучал позади меня голос Тага.

Я вздрогнул и громко выругался, из-за чего Кэтлин всхлипнула у меня на руках.

Но потом я осознал, что Милли поменяла кассету, и это просто голос Тага, доносящийся через окно, не более. Я снова выругался.

– Я не хочу уходить, – простонал я.

Мы стояли на крыльце, на улице было холодно, но я пока не был готов возвращаться домой. И вряд ли когда-нибудь буду.

– Так не уходи, – твердо ответила Милли.

Мы пролежали в объятиях друг друга всю ночь – настоящее испытание для моей силы воли. Через десять дней меня ждал бой с Сантосом, а тренировки последнее, что было у меня на уме. Мне нужно было домой, чтобы выспаться, рано встать и пойти в зал. Но я не хотел уходить.

– Я боюсь темноты, так что, наверное, придется подождать до утра, – прошептал я.

Я пытался рассмешить ее, но почему-то слова прозвучали искренне, и я скривился, радуясь, что Милли этого не видит. Но она была слишком настроена на изменения в голосе человека и ничего не упускала. Милли слегка напряглась. Я почувствовал это – легкую дрожь, которая прошла по ее рукам в мою грудь.

– Ты правда боишься темноты? – спросила Милли, и я позволил себе снова отвлечься от главного.

– Нет. Скорее замкнутых пространств. Темных замкнутых пространств. В детстве у меня была астма. Наверное, это связано с ощущением, что я не могу дышать, что я беспомощен. Что я в ловушке.

– Ясно. Тогда не буду заставлять тебя спать в моем гробу.

– Точно… ты же вампир. Я забыл, – я улыбнулся, и, услышав это по моему голосу, Милли улыбнулась в ответ.

– Но темнота безгранична. Не нужно ее бояться. Когда снова почувствуешь себя беспомощным или запертым в ловушке, просто закрой глаза, и у тебя появится больше пространства, чем необходимо.

Я кивнул и поцеловал ее в лоб, потому что она невероятно милая и искренняя.

– Закрой глаза. Ну, давай же! – скомандовала Милли.

Я послушался, но тут же почувствовал себя дезориентированным. У меня закружилась голова, и я потянулся к Амелии. В последнее время я часто терял равновесие – всему виной страсть.

– Не бойся, – я слышал улыбку в ее голосе. – Я рядом. Я прикасаюсь к тебе, и ты в безопасности.

Она явно наслаждалась этой игрой.

– Опустись.

– Что?

– Твои руки на моей груди.