– Мне, однако, не кажется, что это было бы разумно с вашей стороны, – пророчески улыбается Лакаде. – Парижу, да и всему миру, в ближайшее время предстоит пережить удивительный поворот событий. Вы убедитесь, что из нашего городка действительно исходит благо – правда, иначе, нежели мнится некоторым. А в вас, месье Лафит, мне хотелось бы видеть поэта, который выразил бы этот поворот прекрасными стихами…

Все взгляды обращаются к двери, где возникла какая-то толчея. К столу местной знати устремляется взмокший от волнения бригадир жандармов д’Англа.

– Господа, это был настоящий бунт! – выдыхает он. – Толпа силой прорвалась к Гроту, порушила заграждение и сорвала таблички!

– Коль уж вы докладываете по службе, д’Англа, – после паузы с достоинством заявляет Лакаде, – вам следовало бы проявить больше выдержки… Так что же произошло и когда?

– Полчаса назад, когда стемнело, толпа прорвалась к Гроту. А я был там один.

– Теперь вы понимаете, почему я не поздравил вас, когда вы сообщили нам о своем подвиге, достойном всяческого восхищения, месье мэр? – смеется очень довольный Дютур.

– Что же тут такого? – возражает Лакаде, слегка побледневший, но спокойный, и поднимается с места. – Заграждение нынче ночью будет восстановлено, и двое постовых будут непрерывно охранять Грот.

– Смелость города берет, – язвит прокурор. Через несколько минут он прощается с Лафитом. – Сударь, почему вы уходите со столь интересного спектакля, не дождавшись конца пятого акта?

<p>Глава двадцать девятая</p><p>Епископ просчитывает последствия</p>

Монсеньор Лоранс дает знак, что трапеза окончена. За столом, помимо декана Перамаля, присутствуют еще двое каноников из канцелярии епископа и его личный секретарь, молодой клирик. Извинившись, оба гостя вскоре откланиваются. Монсеньор выражает желание после трапезы побыть часок наедине со священником из Лурда. Это великая честь. Епископ Тарбский не очень-то любит выделять отдельных людей. Он их слишком хорошо знает. Как и многие выходцы из низов, сделавшие блестящую карьеру, он хранит в памяти горечь испытанной прежде нищеты как тайную опору души. Заповедь любви к ближнему постоянно борется в нем с едва скрываемым презрением к роду человеческому. Эта борьба породила редчайшее сочетание ледяной холодности и мягкосердечия, за которыми стыдливо и бдительно прячется блистательный и жесткий ум. Но к лурдскому декану епископ Бертран Север питает явную слабость. Взаимная склонность мужчин обычно основывается на удачном соотношении сходных и противоположных свойств. Этот Перамаль, дожив почти до пятого десятка, все еще не научился владеть собой. Если ему что-то не по душе, глаза его загораются яростью. Он не думает о том, что говорит, не боится людского суда. Он вспыльчив и груб, а это забавляет епископа. Перамаль из дворян, и это импонирует сыну дорожного рабочего, постоянно окруженному священниками низкого происхождения, так и не сумевшими преодолеть в себе елейного раболепия, какое характерно для низшего духовенства, особенно в южных провинциях. Монсеньор даже гордится тем, что среди его священников есть такой достойный человек, как Перамаль.

Камердинер открывает одну за другой двери расположенных анфиладой гостиных, по которым проходит, опираясь на посох слоновой кости, епископ со своим гостем. Все эти покои, все это потускневшее великолепие дышит холодом и запустением. Уже двенадцать лет живет Бертран Север Лоранс в этих комнатах, не оставив ни малейшего следа своего существования. Какими принял их от своего предшественника епископа Дубля, такими они и остались. Дубль, человек прежней эпохи, знал толк в красивых вещах и даже в какой-то мере был коллекционером. Лоранс не имеет никакой склонности к красивым вещам и к собирательству. Наоборот, он выставил на продажу несколько картин и других произведений искусства из своих апартаментов, чтобы выручку пустить на благотворительные цели. Люди, вышедшие из низов, как правило, рационалисты.