Читаем Песнь Бернадетте полностью

Вечером знаменательного дня в кафе «Французское» прощаются с поэтом Гиацинтом де Лафитом. На Пасху его родственники вернулись в Лурд. Так что в замке на острове Шале стало тесновато. И Лафит возвращается в Париж, где на улице Мартир его ждет унылая клетушка. Он всей душой рвется в Париж, хотя там ему придется кропать жалкие статейки в газеты, и он уже всем своим существом предощущает разочарования и унижения, которые выпадают на долю неудачливого служителя муз. Виктор Гюго, некогда обронивший о нем благосклонную реплику, уже девятый год вполне благополучно живет в изгнании. Теофиль Готье, уроженец Тарба, как и сам Лафит, иногда здоровается с ним, встречая в театре или в кафе. Но если бы кто-нибудь спросил Теофиля Готье: «Вы читали какие-нибудь сочинения этого Лафита?», то несомненно услышал бы в ответ: «А разве этот Лафит что-нибудь написал?» Гиацинт де Лафит, живя в Лурде, тоскует о залитом огнями Париже, но знает, что, живя в Париже, станет тосковать о темном городишке Лурде. Там он провел несколько месяцев и за это время не только написал несколько удачных александрийских стихов, но и сумел привести в порядок свои мысли. Поэт никогда бы не признался, что волнение, с 11 февраля охватившее Лурд, не оставило равнодушным и его самого. Он действительно относится к числу тех, кто ни разу не появлялся у Грота и ни разу не видел собственными глазами отрешенное состояние Бернадетты. В этом мире нет большей гордыни, чем гордыня мыслящей личности. Пусть он голодает и не имеет крыши над головой, но он ощущает себя не поставленным Богом на сцену жизни, а приглашенным в дворцовую ложу. Сознание того, что он относится не к актерам, разыгрывающим комедию на подмостках жизни, а к их сторонним наблюдателям, внушает ему такое пьянящее чувство собственного превосходства, которое делает вполне сносной даже жизнь, полную лишений. Интеллектуал считает себя не творением Бога, а Его гостем. На столь возвышенную роль не могут претендовать, естественно, ни император, ни папа римский. А то обстоятельство, что роль эта обычно остается не замеченной окружающими, только увеличивает ее тайную сладость. Поэтому Гиацинт, бедный родственник богатого семейства Лафит, рассматривает события, разыгрывающиеся между Бернадеттой, Дамой и властями предержащими, с непостижимой и ледяной высоты Абсолютного Духа, соприкасающегося с обычной человеческой жизнью лишь шутливым лучиком иронии. Одним словом, Лафит мнит самого себя Богом, в которого он, по его мнению, не верит.

Сегодня в кафе явилась вся компания – в том числе и те, кто, как Эстрад и Дозу, в последнее время бывали там реже.

– Мне будет вас очень не хватать, – говорит старик Кларан, ежедневно общавшийся с Лафитом. – В эти месяцы мы с вами так превосходно спорили. Как мне теперь жить без ваших вечных возражений, выдающийся нонконформист?

– Поблагодарите за это Даму, друг мой, – отшучивается Лафит. – Это она заставила меня обратиться в бегство…

Эстрад принимает это признание всерьез.

– При чем здесь Дама? – спрашивает он. – По-моему, Дама не сделала вам ничего плохого…

– Ничего плохого? – смеется поэт. – Лично я считаю, что Дама – натура в высшей степени тираническая. Она требует, чтобы люди решили, за нее они или против нее.

Эстрад с готовностью поддерживает эту точку зрения:

– Это правда, Лафит, Дама требует, чтобы люди приняли то или другое решение.

– Вот видите, друг мой, – продолжает литератор, – а я именно это требование считаю грубейшим превышением власти и нарушением моей личной свободы. Я действительно беден и, надеюсь, не особенно высокомерен. Но от одного роскошного права я не откажусь до самой смерти: права на нейтральность. Мне нравится свободно и легко парить между так называемыми твердыми принципами других людей. Эти принципы, все как один, – прошу прощения – для меня одинаково жалки. Я не считаю человека унылым жвачным животным, которого надо лечить от сверхъестественных иллюзий, но мне не по нутру и нищенская похлебка религии, которую нынче стряпают… Кстати, вы не замечали, господа, что богомольные расы или массы всегда производят впечатление затхлости и неопрятности?

– Однажды я уже позволил себе заметить, друг мой, – перебил его педагог, – что нынешние поэты утратили связь с народом.

– Народ как целое, – парирует Лафит, – тоже всего-навсего одна из тех суеверных абстракций, которые лежат на совести вашего брата идеалиста. – И добавляет, как бы подводя итог: – С тех пор как эта Дама вломилась в Лурд, мне стало здесь неуютно. Меня просто неудержимо тянет к вавилонскому греху.

К столику подходят Лакаде и Виталь Дютур. Мэр сегодня уже дважды обошел площадь Маркадаль как полководец-победитель, являющий народу свой светлый лик. Кафе «Французское» устраивает ему овацию. Дюран и иже с ним торжествуют. Победитель добродушно обращается к отъезжающему:

– Покидаете нас, дорогой поэт. Вероятно, собираетесь ославить в Париже наш городишко…

– Не премину, не премину, господин мэр, – отвечает Лафит с изысканной вежливостью.