Читаем Первые леди Рима полностью

В отличие от своих предшественников, Домициан уже был женат, когда взошел на трон 14 сентября 81 года. Таким образом, Домиция Лонгина стала первой и, как оказалось, единственной официальной первой леди династии Флавиев. После Поппеи в 65 году она была первой женой римского императора, которую объявили Августой.[558] Более того, этим титулом ее наделили в течение первых двух недель после восшествия Домициана — необычайно быстро для столь высокого звания.[559] Нравы явно изменились с дней, когда титул Августы давался матронам старшего поколения, таким как Ливия и Антония, которые уже не имели биологической возможности влиять на наследие. Теперь, когда принцип имперского правления укоренился, императорам больше не приходилось скромничать, наделяя титулами своих жен.[560]

Домиции и Домициану было уже под тридцать, но они все еще оставались бездетными. Сын, родившийся у пары еще до того, как Домициан стал императором, умер в младенчестве и был посмертно обожествлен. Оставалась только страстная надежда, что Домиция все же сможет произвести наследника династии Флавиев при отсутствии такового у Тита.[561] В отличие от ветвистого фамильного древа Августа и Ливии, в котором всегда имелось несколько вариантов наследования, надежды Флавиев опирались только на Домицию — хотя имелся альтернативный источник будущего наследника в лице юной дочери Тита, Юлии Флавии, на которую августейшее титулование также распространялось, несмотря на ее молодость.

Как и его отец, Домициан в ранние годы своего правления пытался изображать себя политическим наследником Августа — и в амбициозных архитектурных перестройках города, и в расширении границ империи и моральных нововведениях: следуя примеру Августа, он ввел для женщин традицию публично проводить время за вязанием. Он также объявил о повторном введении закона о сексуальной морали и против адюльтера — старого Lex Iulia[562], который уже не строго соблюдался в десятилетия, прошедшие с времен правления Августа. Как и прежде, закон имел в виду женщин элиты, а для весталок — девственниц, которых уличили в нарушении обета целомудрия, — была восстановлена смертная казнь. Одну из них, верховную весталку Корнелию, по-видимому, подвергли древнему наказанию, закопав живой, а ее подозреваемых любовников забили камнями до смерти.[563]

Тем временем был воскрешен и Lex Voconia 169 года до н. э., ограничивавший права женщин в наследовании, — это требовалось, чтобы пресечь рост влияния маленькой, но важной группы римских женщин, извлекавших пользу из либеральных законов на право собственности. Попытки Домициана вновь укрепить старые законы о прелюбодеянии и наследовании имущества показали, что растущая финансовая и социальная свобода женщин все еще пугала и вызывала зависть, поэтому считалось необходимым их обуздать.[564] Возможно, римские женщины и оставались вне институтов политической власти, как и раньше, но попытки Домициана вдохнуть новую жизнь в старые законы Августа о прелюбодеянии и наследовании показывают, что существовали споры вокруг имущественных прав женщин, а также демонстрируют увеличение их финансовых и социальных свобод, которые многие хотели бы ограничить.[565]

Однако сам Домициан не выказывал склонности, подобно отцу, играть роль человека из народа. Наоборот, он вернулся к прерванной императорской традиции селиться на Палатинском холме. Прошло уже сто лет с тех пор, когда скромное каменное здание Гортензиев было реквизировано, чтобы служить домом первого римского императора, — и холм, где, как исторический музей, все еще стоял старый дом Августа и Ливии, теперь стал полностью неузнаваем. Каждый из новых правителей в свой черед расширял и достраивал императорскую резиденцию. План Домициана по созданию дворцового комплекса своего имени был настолько амбициозен, что в итоге трансформировался весь холм. Новый кирпичный дворец занял сорок тысяч квадратных метров и захватил собой общественные площади. Древние авторы изощрялись в восхвалении общего впечатления от нового сооружения, какой-то поэт назвал его «одним из самых прекрасных творений в мире».[566]

Любовь Домициана к вычурности отразилась и в усложнении портретных традиций при изображении женщин семейства Флавиев, образцами для которых стали Домиция и Юлия Флавия. Эра Юлиев-Клавдиев видела постепенное изменение женской прически — от скромного нодуса Ливии в конце I века до н. э. до более продуманной, изобретательной укладки кудрей и завитков, носимой Агриппиной в первой половине I века н. э., при этом волосы опускались все ниже и ниже. Но при Флавиях парикмахеры достигли нового взлета фантазии с рождением так называемого Toupetfrisur — стиля, характеризуемого высоким ульем тщательно завитых локонов. Сотовидный фасад такой прически можно было сравнить с морской губкой и черепаховым панцирем.[567]