Читаем Первопроходцы полностью

— И я не взял! Пробовал торговать, но воевода пригрозил, чтобы вернулся на сыск… Отберут теперь все, что нажил, еще и с брата возьмут остатки.

— Вы богатые, откупитесь!

— Откупимся! — согласился Федор. — Все равно обидно. Мы первыми пришли на Колыму, а он в Жиганах не был, но будет орать, батогами грозить. Что они знают про наши реки? А вот ведь, власть!

Стадухин с целовальником сдали опечатанные мешки с казной, отправили челобитные с жалобами на промышленных людей и со своими оправданиями. Боясь упустить ветер, коч выбрал якорь, поднял парус и ушел на закат дня, к Святому Носу.

В начале августа в устье Алазеи пришел коч с Лены. Брата и жены на нем не было. С припасом муки, масла, толокна, соли на алазейские службы прибыли пять казаков. Это была хорошая подмога, на которую рассчитывал атаман. С судна снесли присланный груз, и оно пошло дальше, к устью Колымы.

Зимой ламуты откочевали, юкагиры на них не жаловались. По раннему снегу на лыжах с нартами в Алазейское зимовье пришел Курбат Иванов с промышленными людьми и женщинами. К радости атамана, вели их служилые Стадухины — Тарх с Нефедом. Не успел отец наговориться с сыном и братом, как зимовье окружили оленные чукчи.

— Однако милостив Бог! — посочувствовал прибывшим. — Поздно взяли ваш след. В тундре от них отбиться трудней.

— Милостив ли? — вскинул печальные глаза Курбат и горько усмехнулся, глядя на круживших возле надолбов оленных ездоков.

Чукчи стали пускать стрелы, казаки ответили залпом. Долгой осады Михей не опасался, выждал, когда олени кормились, а мужики отдыхали, и со своими людьми вышел на погром. Рукопашного удара десятка русичей нападавшие не выдержали, хотя дрались отчаянно. Казакам удалось схватить двух мужиков. Им скрутили руки, приволокли в зимовье. Взять под них ясак не надеялись, но хотели договориться о мире. В аманатской избе ноги пленных сковали одной колодкой, связали вместе руки, правую одного с левой другого, по одной оставили, чтобы напоить, накормить. Но чукчи нашарили под одеждой хорошо спрятанные костяные ножи и зарезали друг друга. Их тела атаман отдал родственникам без выкупа, и они ушли, осажденные же отделались легкими ранами.

— Милостив, но Господь ли? — продолжил прерванный разговор Курбат Иванов. — Как вернулся из Москвы в среднем чине — немилость за немилостью по пятам ходят. Кабы не сын и жена, лучше бы и не возвращаться в Якутский, прости, Господи! — Размашисто перекрестился, смахнув с головы шапку.

Для гостей топили баню и пекли хлеб. В зимовье было тесно и шумно.

— Что коча не дождались? — полюбопытствовал атаман, да сам же и ответил: — Хотя сухим путем надежней.

— Друг твой, Гришка Татаринов, мстил за давнее, а бес ему помогал. — продолжал жаловаться Курбат. — Меня переменили на Анадыре еще в прошлом году, пришел на Колыму с костью и картой, которую писал от устья к полуночи. Рисовать я горазд: карту Байкала делал, нынешнюю тоже.

— А Гришка что? Да и с какого боку он мне товарищ? В одной тюрьме ночевали, служб не служили.

Курбат отмолчался с обиженным видом и продолжил рассказ о своих бедах:

— Прошлый год просил у него коч, чтобы вывезти государеву соболью казну и кость. Не дал, сказал нету. В тот же год, осенью, пришел на Колыму морем казачий десятник Панфил Мокрошубов, я взял у него казенный коч со снастью и парусом, поставил на балки в устье Анюя, чтобы летом уйти на Лену. Но с моря подняло воду, и коч обморозило. Весной с целовальником и сыном отдалбливали его, но с Анюя поднялась большая вода и коч изломала. А Гришка в июле приплыл на ярмарку на двух судах. Я опять просил. А он: «Не будет тебе отпуска в Якутский острог в этом году!» Пришлось мне поставить балаган, сложить в нем кость и рухлядь, судовую снасть, покрыл я все парусом, и свои пожитки в том балагане были. И неизвестно как балаган загорелся. Соболиная казна сгорела, и парус, и мои пожитки: икона Богородицы в окладе, книги — всего на двести рублей. И все из-за Гришки. Дал бы мне коч — ничего бы не было. Обнищал я, государеву кость продавал, чтобы не помереть с голоду. Решил идти сухим путем, чтобы зимой не проесть последнего. Опять же собак, нарты, муку, соль пришлось покупать дорого — убытков на шестьсот семьдесят пять рублей с лишком.

— Много! — посочувствовал Стадухин. — Помочь тебе нечем.

— И так помог: отбились от чукчей. А Гришка мстил за то, что я понуждал его строить Верхоленский острог. Больше двадцати лет минуло — помнит, хоть не говорит.

«Как на плаху идет! — подумал Михей, сочувствуя и смущаясь, как невольный свидетель чужого несчастья. — С верой в чудо, с надеждой на справедливость!» Слишком уж часто стали встречаться служилые люди с беспросветным отчаяньем в глазах.

— А что сам коч не построил? — спросил. — Лесу на Колыме много.