Читаем Первая печать полностью

– Вот этот человек, к примеру, очень осторожен, – вполголоса сказал Теймар, когда они миновали лавку Клефтона. – Он ни за что не станет гнаться за мной, угрожая смертью, и уж тем более не отважится принять участие в… э-э… моей казни. Но вот помочь другим, более смелым и безрассудным, сумеет легко. Главное, чтобы при этом не пострадала его репутация.

– Я как-то в нави заглянула в его окно, – отрешенно проговорила Фиоре.

– И что увидела? Вероятно, воплощение некоей чувственной фантазии…

Она вспыхнула: Теймар почти угадал, до правильного ответа оставалось совсем чуть-чуть. В ту ночь дом Клефтона превратился в роскошные покои, сплошь задрапированные пурпурной тканью, а сам хозяин предавался любви с двумя девушками.

У обеих было ее лицо.

Об этой истории знал только Кьяран, и случившееся его очень обеспокоило. «Возвращайся ко мне домой, – встревоженно проговорил он. – С Солой как-нибудь разберусь!» Фиоре, собравшись с духом, отказалась, и теперь было странно вспоминать, что она сказала опекуну почти те же слова, которые только что произнес Теймар: «Клефтон не сделает ничего такого, что могло бы навредить его репутации. И, в конце концов, ты и сам знаешь – навь и явь никогда не пересекаются!»

Кьяран согласился, но как-то погрустнел…

– Если ночь за ночью повторяется одно и то же, – задумчиво произнес грешник, – то даже самый сладкий сон рано или поздно превратится в кошмар. Думаю, этот человек ждет наступления темноты со страхом. Скажи, а какие еще желания твоих знакомых исполнялись в нави?

Фиоре, радуясь возможности сменить тему, принялась рассказывать все, что ей было известно.

Она поведала Теймару о Мелии Рельмо, которая наяву столь тщательно следила за своей талией, что ее самая обильная трапеза едва ли смогла бы насытить котенка; в нави Мелия до самого рассвета поглощала фаршированных индеек, свиные окорока и пироги с рубленой печенкой, запивая все это пивом. Днем она была изящной женщиной с печальным и слегка голодным взглядом, а в царстве снов превращалась в необъятную толстуху…

Она рассказала о Джареде, торговце фарфором: однажды молодой и неопытный приказчик, лишь накануне поступивший на работу в его лавку, неудачно повернулся и задел плечом одну из полок. Крепление оказалось слабым, полка упала; четыре дорогих блюда, покрытые изящной росписью – одно из них делала сама Фиоре, – разлетелись на мелкие черепки. Джаред в сердцах схватил единственное уцелевшее блюдо и, разбив его о голову незадачливого помощника, выколол тому глаз осколком. Суд оправдал торговца, решив, что это была случайность, но с тех пор Джаред каждую ночь разбивал весь свой фарфор о собственную голову – до тех пор, пока его лицо не превращалось в кровавое месиво…

Вспомнила Фиоре и об Эльере, хотя с ним ей доводилось встречаться в нави всего один раз. Воспоминания об этой встрече были до сих пор свежи и заставляли ее трепетать от ужаса.

– Уж не знаю, каким тебе показался Эльер… Он неплохой человек, но вместе с тем и настоящий торговец, деляга – выгоду свою знает и не упустит. Когда надо, умеет расположить к себе собеседника, может даже золотые горы наобещать, и все же он необычайно скупой. Три года назад скупость сыграла с ним злую шутку: когда его жена заболела, аптекарь сказал, что за нужным лекарством надо слать в Раллиген – как раз на следующий день была назначена встреча с торговцами у Северных ворот. Эльер заявил, что это будет стоить слишком дорого, а раз никому больше в Эйламе такое лекарство не понадобилось, значит, его жену можно вылечить чем-то другим. В общем, она умерла.

– И с тех пор по ночам он заболевает сам?

– Нет… – Фиоре вздохнула. – По ночам любая вещь, к которой Эльер прикоснется, превращается в золото. Я покажу тебе его дом – он сияет от порога до верхушки дымовой трубы так, что смотреть больно.

– А если он коснется человека или дьюса?

– Дьюсам это нипочем, – ответила она. – Человек же… сам увидишь.

Он кивнул, и Фиоре продолжила рассказ.

Незаметно они миновали предместье Мастеровых и оказались в одном из заброшенных кварталов. Здесь было тихо и пустынно: вдоль мостовой, покрытой глубокими трещинами, располагались руины некогда прекрасных домов, полных жизни, света и тепла. Кое-где над развалинами дрожал воздух, рождая очертания построек, находившихся здесь пятнадцать лет назад, но это были лишь призраки дьюсов, а не сами домашние духи.

– Там кто-то есть, – вдруг сказал грешник, останавливаясь. Он предостерегающе поднял руку, отчего рукав соскользнул почти до локтя; Фиоре увидела, что левое предплечье ее спутника обмотано кожаным ремнем с затейливым узором и застежкой в виде змеиной головы. Мельком взглянув на его правую руку, она обнаружила такое же странное украшение.

– Ты слышишь?

– Здесь нет людей, – сказала она. – Только тени и те, кто потерял своего волка.

– Тени передвигаются бесшумно, я полагаю… – проговорил он.

Миг спустя Фиоре услышала звук, встревоживший грешника: это были шаги. «Уж лучше бы призрак, – подумала она, вздыхая. – Или кто-нибудь живой».