И позади уже начинала расти трава, заметая следы прошлых жертв и борьбы, но я смотрела вперед, сквозь открывающийся пар, и впереди видела землю. И к земле я шла уже по плотной, густой земле, и по обе стороны уже тянулись хребтами деревья. И море, парившее теперь наверху, и дно его, ставшее редким лесом, на 7 день протянули мне под ноги камень, и я ступила на край земли.

Так перешла я море, и криком встретили меня птицы.

41.

Деревню я выбрал не просто так. Я вспоминаю – нет, она была выбрана для меня. Маленькое поселение в самом широком горле реки – там, где она впадала в море – я наметил как отправной пункт. Место, где все начнется. Что ж, так и произошло.

Я долго изучал науку выживания без людей и удобств, на всякий случай, конечно. В идеальных планах меня бы держала собственная вера, она бы давала силы идти вперед. Но зерна рассудка из головы никто не выбрасывал, и инстинкт спасения не прекращал тлеть. Книги о заурядных лесниках и первых поселенцах, о коренных народах и отчаянных подростков скапливались под моим столом, где их никто не мог увидеть. Все это была большая тайна. Книги должны были дать опору, если что-то пойдет не так. Но ведь это невозможно?

Меня интересовали все мельчайшие подробности: можно ли прожить на ягодах? На каких? Как научиться древневосточному дыханию Огня, которое одной строкой упоминалось в безымянной книге и должно было согреть меня ночью? Где взять воду? Можно ли пить морскую? Как развести огонь?

И самое главное – как сделать так, чтобы вода не попадала в уши без всяких беруш? Ведь это так неприятно, когда она все же попадает! И потом мне обязательно нужно выползти на берег, прыгать на одной ноге и трясти бешено головой, пока я не сдамся или не почувствую блаженное движение влаги наружу. Я для этого всегда носил беруши, но ведь я должен был уйти совершенно голым!

Но одежду я все же взял, поддался слабости и страху замерзнуть. Мне часто было холодно, и я так и не научился создавать тепло под кожей, как просветленные мудрецы из энциклопедий. Мне приходилось искать его, прижиматься к горячему и кутаться, кутаться, кутаться. Я также вооружился древними и не очень знаниями, ножом, компасом, веревкой и сетью от насекомых, и на дымчатой заре покинул свою семью. Первые шаги были самыми трудными: все откликалось приятными воспоминаниями, из каждого дома дышало теплым, уютным сном, в котором всегда хотелось остаться подольше в субботнее утро. Необычно красивым казался сам город, ежедневно утопающий в слякоти и грязи. Расчистилось и небо над ним – розовое, как щеки в морозе.

Повсюду летали вейбы. Они пели так нежно, так чисто и высоко, как никогда не споют птицы. Они заманивали в каждый уголок и каждый гектар газона, они кричали из деревьев, чьи ветки я знал хорошо. Они смеялись на мельчайших листочках, что царапают небо, дразнили меня, так любившего доползать до самой вершины. Я посмотрел на иву, мимо которой проходил каждый день, а она взяла двумя руками мою голову и держала ее, не давая уйти. Не отпускало, и я должен был смотреть назад, в старые дни, должен был слушать старые звуки. Но у меня еще были мои глаза, и я закрыл их, чтобы оказаться в моей темноте, где рисовал другой мир и другого себя. Ей пришлось опустить свои руки. Я тряхнул головой. Как же я был уверен.

Еще горели пустые улицы, и фонари, так ненавистные мной за отвратительный желчный свет, в те минуты между ночью и утром казались неожиданно домашними, как настольная лампа у свежезаправленной кровати.

И никуда не могло деться это чувство долга – запомнить место, что покидаешь навсегда. Посмотреть на него еще раз долго и тщательно, попрощаться. Я шел медленно, останавливаясь у случайных окон и заглядывая внутрь. Внутри было хорошо. Там дремал обособленный уголок теплой жизни, там была белая тюль и плотные шторы. Карниз, за который я держался, впивался в ладони, и мне пришлось отпустить его вместе с окном.

Я ударил себя по щекам: вспомнить! Для чего я покидаю все это? Впереди нечто большее!

И я двигался дальше, прочь из города к условной границе. И каждый шаг давался с трудом, пока не была пройдена эта условность: я никогда не был так далеко от дома. Впереди уже не было ни одного барака, ни одного деревянного столба с проводами. Начинался лес, сгущающийся в сплошное поле стволов, снова редеющее и покрывающееся смрадом топких болот. Но именно к ним я держал путь. Там, через сырую хлюпающую почву лежал путь к междуречью, обведенному на всех моих картах. Две реки – одна текла с плодородного запада, другая с обветренного востока – сливались в одну, чтобы встретиться с морем. Карта вела до слияния, дальше вела река.

Идти предстояло три дня, ночью я останавливался. Настал момент жить по-новому, без сна, и мне предстояло проводить долгие темные часы в своих мыслях, или соединяясь с высшим светом? Но идти по отсутствию человеческих следов оказалось сложнее. Постоянно работали ноги, высоко задирались колени и выжимали по капле пота из моей шеи. Я смотрел на свой компас и держал путь на абсолютный север.