Читаем Переломы полностью

— Там лежали квадратом четыре деревяшки, а между ними в клетке сидел Дон Диего. Прямо над ним висела еще одна деревяшка, из нее торчали гвозди. И была веревка, которая проходила через целую систему блоков и заканчивалась на заднем колесе велосипеда. Такого велосипеда я в жизни не видела — это был какой-то тренажер. Папа сказал, чтобы я на него села. Я забралась на седло, поставила ноги на педали, взялась за руль. Мне был хорошо виден Дон Диего. Он просунул свой слюнявый язык через решетку..

— И наверное, вы стали крутить педали.

— Я не понимала. Я была такая слабенькая, папа мне никогда не разрешал делать никаких усилий. И тут он сказал, чтобы я не волновалась. А я, ну да, я стала крутить педали. Папа снял какую-то железную штуку, которая блокировала колесо. И деревяшка с гвоздями закачалась. И…

— И?

— И он объяснил мне, что, пока я буду крутить педали, эта деревяшка будет медленно подниматься. Но, как только я остановлюсь, она опустится, потому что веревка была так привязана к заднему колесу. И она будет опускаться до тех пор… Он сделал отметку… Когда деревяшка опустится до этой отметки, то…

— Алиса? Алиса?

— Папуля. Я хочу к папуле…

Люк гасит сигарету в пепельнице. В разгар сеанса голос Алисы резко изменился, совершенно внезапно стал тонким. За окнами шел дождь, а на месте Алисы внезапно очутился Николя.

Гораздо позже во время сеанса Николя рассказал своими словами, чем закончился эпизод в сарае. Алиса этого совершенно не помнила.

Люк быстро находит нужную кассету в бардачке.

— …Папуля смотрел на меня. Я плакал и крутил педали. Это плохо, что он заставил меня это делать. У меня болело сердце, болели ноги. И Дон смотрел на меня. Я все крутил, крутил, крутил. Я крутил педали стоя… Мне было так жарко… Папуля спросил, играл ли я в салочки на переменке. Я уже не мог говорить, не мог дышать. Дон лаял как ненормальный… Я стал кричать, я сказал папуле, что играл с другими ребятами. Папуля велел мне повторить. Я крикнул еще громче: «Я играл в салочки!» Я упал, мне было больно. Я уже ничего не видел. Папуля отвязал Дона. Дон подошел ко мне, стал лизать мне лицо… А потом папуля обнял меня. Папуля плакал, он тоже плакал.

Люк резко тормозит и останавливается, не снимая руки с руля. Он видит кролика, сидящего прямо посередине узкой дорожки, он неподвижен, в свете фар его глаза горят как рубины. Люк включает мотор, но зверек не двигается с места, можно подумать, что его парализовало от страха. Будучи хорошим психиатром, Люк понимает, что речь не идет ни о гипнотическом воздействии яркого света, ни о парализующей силе страха. Наоборот, этот кролик уже ничего не боится. Его не напугают ни хищные птицы, ни лисы, ни ружья, ни танки. В его мозгу словно открылся какой-то краник, и молекулы ГАМК,[6] нейромедиатора, регулирующего стресс, полились мощной струей. Наверняка в этого бедного зверька уже не раз стреляли, и он так часто смотрел смерти в лицо, что этот краник больше просто не закрывается. И сегодня кролик стал жертвой кататонии.

Этот кролик ничем не отличается от больного из палаты A11.

Что же пришлось вынести этому человеку, прежде чем он дошел до такого состояния?

И тут же мысли Люка возвращаются к Жюли. Алиса, Жюли, кататоник… Все смешалось, и это его мучит.