«Простите все, чем жил я и живу, простите все, чем буду жить еще. Простите то, что на поминки не зову, мне нынче помирать какой расчет»! Александр Яковлевич, и вы – тоже!

Мы так жили, живем и будем жить дальше.

И пока в поиске Google по запросу «Марк» на первом месте Шагал, а вовсе не Цукерберг, за Третий храм я спокоен жив!

Мода на две родины?

История одной самоидентификации

Как известно, родителей не выбирают.

Существуют люди, события и явления, на место и роль которых в нашей жизни мы не можем повлиять при всем своем желании. Связка «семья – детский сад – школа – друзья – институт – работа – снова семья – карьера – пенсия» работает как часы и предопределена каждому заранее. Перефразируя столетнюю поговорку, могу с уверенностью сказать: главное – родиться в нужном месте и в нужное время.

Это аксиома, интернациональная истина.

Можно, конечно, хлопнув дверью, взять билет в одну сторону и попытаться изменить линию судьбы на своих ладонях, но лишь единицам из миллиона удавалось взять новую высоту в незнакомом месте.

Смельчаки уезжали в неизвестность, набивали шишки, ломали шеи, сами себя называли счастливцами, ненавидели чужой и малопонятный язык, но продолжали надеяться на лучшее. В прежней жизни мягкие, тихие и интеллигентные, в новой они не могли позволить себе одного – признать свои же собственные ошибки.

Но самая большая проблема заключалось в другом. Раньше эти люди жили на родине, теперь на чужбине. Здесь их окружало какое-никакое, но общество, там же – диаспора.

Одна волна эмиграции сменяла другую, история повторялась с точностью до запятой, но заморская морковка на вид была так сладка, что удержаться казалось невозможно.

Но с какого-то момента все изменилось.

Заработав чуть больше или чуть меньше, продав доставшуюся по наследству дедушкину квартиру, можно попробовать изменить географию своего места жительства, не меняя собственного паспорта. Многие из моих друзей имеют недвижимость в Латвии и Германии, на Юге и Севере Франции, на Бали и Кипре, в Турции и Египте. Для одних это дальняя дача, для других – возможность жить и работать в более комфортных для себя условиях, для третьих – вынужденный или добровольный даун-шифтинг, для четвертых…

Но во всех случаях, если речь идет о временных выездах, не нужно переламывать себя в поисках единственно правильного решения.

С родиной все значительно сложнее. Относительно недавно, во времена моего детства, она могла быть только одна. Если возникала острая необходимость получить новую родину, от старой приходилось отказываться навсегда. Другого варианта не было. Выбора, впрочем, тоже.

Та, в которой мы жили с рождения, гордо называлась «Родина». Для всех остальных – итальянцев, австрийцев, голландцев, поляков – тоже допускалось использовать такое понятие, но исключительно с маленькой буквы. Чтобы подчеркнуть разницу между одной шестой и всеми остальными частями суши.

Советским евреям в этой истории приходилось тяжелее, чем всем остальным. Ту страну, куда их иногда выпускали на ПМЖ, вслух нельзя было называть родиной даже с маленькой буквы. В ОВИРе просили не произносить само название государства, эволюция которого за последние пять с половиной тысячелетий стала учебником истории всего человечества.

Но вернемся на сорок пять лет назад. Я жил на окраине Москвы. Между несколькими четырех-пятиэтажками гуляли две-три коровы, на болоте по осени собирали клюкву, с одной стороны дороги был пруд, с другой располагался квартал, построенный еще немцами-пленными. Говорят, среди них были архитекторы, потому эти темно-красные кирпичные домики не были похожи на весь окружающий ландшафт. Невольно обращали на себя внимание немолодые мужчины в галифе и черных хромовых сапогах – фронтовики, так и не сменившие свои военные привычки на современные веяния. По дорогам ездили в основном 401-е «Москвичи» и «Победы», изредка встречались довоенные экземпляры. Ветка метро заканчивалось на ВДНХ, до которой за полчаса можно было доехать на 9-м или 93-м автобусе. Бабушка, по привычке, такой вояж называла «съездить в город». Но и ездить приходилось нечасто. Своя молочница, своя овощница, почти свой лосиноостровский хлебозавод, работавший сначала на дровяных, затем на газовых печах. Все было свое.

Это была моя родина, о существовании других в то время я просто не знал.

– Сашка, ты из евреев? – спрашивала милейшая соседка, тетя Клава.

– Наверное, – наивно отвечал я, не понимая вопроса, но и не ожидая от тетки никакого подвоха.

– Значит, жиденок! – радостно резюмировала Клава и гладила меня по голове.