Читаем Паводок полностью

Я ответил, что уже видел, и поднялся на дорогу. Вот что я слышал сквозь сон. Не раскаты грома, а оглушительный грохот мостовых опор, которые не устояли под натиском стремнины и рухнули в грязно-желтый поток. Примерно треть моста была разбита вдребезги, и выброшенные водой обломки устилали шоссе чуть ниже по течению бешеной желтой реки. Я опять глянул на домишко Тросета. Вода затопила и дорогу, и его усадьбу, кольцом обтекала невысокую насыпь. Домишко стоял на ней словно этакий печальный памятник одиночеству и душевному износу. Яблони в воде. Дровяной сарай исчез.

— Надо вызволять Тросета! — крикнул я.

— Да он небось уехал, — отозвалась мамаша.

Я вернулся к ней. Как завороженная, она глядела на тот берег, на скалу, высматривала белую метку, которую Расмус сделал еще в пятидесятые годы, после высокого паводка. Квенна никогда и близко к этой метке не подходила. Но сейчас белая полоска скрылась под водой.

— У нас мало времени, — сказал я и направился к машине. Мать не пошевелилась. Я повернул назад, опять подошел к ней. — Ты слышишь? У нас мало времени.

— Еще немножко, — тихо попросила она.

— Нет.

— Ну, одну минуточку! — Она сидела выпрямившись, высоко подняв голову, устремив большие глаза на иссиня-черную водную гладь, поблескивающую на солнце. Я взял ее под мышки, поставил на ноги.

Дома я разбудил Нину и Юнни, а сам спустился вниз. Мать накрывала в кухне на стол. Вытащила из буфета десертные тарелки, разложила ножи и чайные ложки, расставила стаканы.

— Всмятку или вкрутую? — спросила она.

Я не ответил. Она поставила на стол подставки для яиц, принесла закуски и делала все это против обыкновения спокойно, без суеты.

— Все ценное надо перенести на второй этаж, — сказал я.

— Всмятку или вкрутую? — повторила мамаша.

Вошла Нина, глянула в окно на Квенну, на Брекке.

— Где мост? — спросила она.

— Снесло его ночью, — ответил я.

— Всмятку или вкрутую? — спросила мамаша у Нины.

— Мост снесло? Я не люблю яйца.

— Ну и ладно.

Мамаша порезала помидоры, выложила на тарелку, украсила петрушкой. Налила молока в белый кувшин. И остановилась, глядя на него. Вошел Юнни, прошагал прямиком к столу, сел, взял ломоть хлеба, намазал маслом и посмотрел на нас, ожидая, когда и мы сядем. Мамаша показала на кувшин.

— У моей мамы был такой же. — Она устремила взгляд во двор, на березу, повисшую на телефонных проводах. — Однажды Расмус срубил сухую березу, что стояла за прачечной. Когда береза упала, ствол треснул вдоль. Дупло там было. Ну, они взялись за пилы и топоры и видят: в дупле что-то синеет. Это оказались черепки от маминого молочного кувшина, который в один прекрасный день куда-то пропал. Мама решила, что кто-то из нас, детей, разбил его, а черепки выбросил, чтоб не получить взбучку, только она ошибалась, ведь кувшин лежал в дупле. Как он туда попал — ума не приложу. Однако ж черепки нашлись именно там. Мама их собрала и склеила. — Она налила нам молока. — Интересно, куда подевался тот кувшин? Может, на чердаке лежит? — Секунду она смотрела в пространство, потом стала опять разливать молоко.

— Мам, собираться надо, — сказал я.

— Садитесь-ка лучше, — сказала она.

Нина села за стол.

— Нина, я же сказал: нам пора уезжать отсюда.

Она метнула на меня сердитый взгляд. Мать села и замурлыкала какой-то мотивчик, будто радовалась завтраку на солнечной кухне. Будто и не слыхала, что я говорил. Пускай река хлынет во двор, адом сойдет с фундамента и унесется прочь, как фермерский домик из «Волшебника Страны Оз», — мамаша моя все равно будет напевать «Ни разу море не сверкало так».

Я притащил из подвала большое цинковое ведро, шваркнул его на стол.

— Подъем!

Они встали. Мать взглянула на меня. Она прекрасно понимала, что будет. Нина с Юнни отошли в угол, к двери Юнниной комнаты. Я сгреб тарелки с яйцами, помидорами и петрушкой, отправил все это в ведро. Побросал туда же порезанный хлеб, масло, печеночный паштет, сыры, банку сардин, земляничный джем, кофейные чашки, молочные стаканы, подставки для яиц, пакеты с молоком, огурцы и помидоры, поставил ведро на пол, умял содержимое, чтоб выкроить место, и смахнул туда со стола все остальное. По полу текло молоко, разлетались куски еды и осколки тарелок и стаканов. Я еще раз нажал сверху ногой — треск, звон стекла, осколки. Потом сунул ведро мамаше.

— Вот тебе завтрак. Закусишь в машине.

Она взяла ведро, но не удержала, оно грохнулось на пол.

— В нашем распоряжении час, — сказал я. — Через час все должны быть готовы к отъезду. Соберите все, что понадобится на одну-две недели.

Юнни присвистнул.

— Поедем в Мелхус, — пояснил я.

Юнни опять присвистнул.

— Боишься? — спросил я.

Он засвистел еще громче.

— Значит, радуешься?

Он помотал головой и знаками спросил, где мы будем жить.

— Устроимся где-нибудь.

Юнни опять помотал головой и знаками сказал: «Никто нас к себе не пустит».

— Что он говорит? — спросила мамаша.

— Интересуется, где мы будем жить.

— В «Бельвю», — ответила она и пошла к телефону. Поднесла трубку к уху, удивленно посмотрела на меня. — Не работает.

Я пошел на скотный двор.