— Я и сам плохо понимаю.

Роберт Йёрстад

Я взял щуку под жабры, затащил в лодку, а потом и на берег выволок. Она разевала пасть и сипло шипела. Достав нож, я сел на щуку верхом, приставил острие к твердокаменному хрящу между глаз и хватил кулаком по рукоятке. Щука выгнулась дугой, несколько раз дернулась и обмякла. Я вырвал нож, встал, сходил за безменом, прицепил рыбину к крюку и поднял.

— Десять с половиной кило!

Юнни, сидя на прибрежных камнях, пристально наблюдал за происходящим. Здоровенная щука, вторая по величине из пойманных здесь; первая, которую он поймал шестилетним мальчонкой, весила целых двенадцать с половиной кило. Строго говоря, ее тоже поймал не он. Нынешняя плавала в заводи возле берега, вертелась так и этак, ровно хворая. Я взял удочку, забросил блесну, повел — она и цапнула крючок. Удилище я передал Юнни, сказал, что добыча его, вдобавок вон какая громадная! Он подхватил рыбу за жабры, поднял и заковылял к дому. А я зачалил лодку и пошел следом, не сомневаясь, что в щуке полно всякой дряни. У меня не было ни малейшего желания торчать на кухне, срезать филе и пропускать через мясорубку. Я дотащился до крыльца, где со щукой в руках стоял Юнни, пытаясь задом открыть дверь. Я сам открыл ее.

— Скажи, что щуку поймал ты. Положи ее на кухонный стол, — распорядился я, снимая сапоги.

С радостной улыбкой он поволок добычу на кухню. Я стоял в сенях, глядя на черный выключатель. Потом повернул его — раз, другой, третий. Когда он поворачивался, внутри что-то щелкало. Обычно, когда я приходил домой и, повернув выключатель, зажигал свет, меня охватывало приятное чувство, но сегодня было иначе, сегодня и выключатель, и лампа наводили тоску. Я прошел в переднюю, бросил на пол сумку с рыбацкими причиндалами, заглянул в гостиную. Мамаша что-то писала, склонившись над столом. Она вздрогнула, прикрыла листок локтем и поинтересовалась:

— Ну, как улов?

— Юнни поймал щуку.

— Неужто опять щуку? — заволновалась она.

Мать не выносила рыбный запах, слизь и потроха, плавающие в мойке. Пока рыба не вычищена и не разделана, она наотрез отказывалась к ней прикасаться, а уж вонючей десятикилограммовой щуке в доме вообще не место.

— Что пишешь? — спросил я.

— Так, письмо.

— Кому?

— Подруге.

— Подруге? Ну-ну, — пробормотал я.

Она выпрямилась, посмотрела на меня.

— Юнни ждет на кухне, — сказал я и вышел из гостиной.

Нина, стоя в дверях, наблюдала, как Юнни чистит рыбину под струей воды. А ведь чем дольше щуку промываешь, тем больше слизи, но для Юнни это без разницы, он хоть целый день может чистить.

— Это Юнни ее поймал? — спросила Нина.

Я кивнул. Она прошла к рабочему столу.

— Давай поглядим, что она слопала напоследок! — Нина взяла длинный нож.

Я сбежал оттуда, вновь задержался на пороге гостиной. Мать по-прежнему писала. Потом подняла ручку, черкнула внизу страницы свое имя. Взяла конверт, сунула в него исписанный лист и запечатала.

— Вот так! — Она встала и направилась на кухню.

Господи, да пускай пишет кому угодно, только бы не в «Курьер», думал я. Последнее ее письмо в редакцию напечатали под заголовком «Король не улыбался», а накропала она его после визита в Мелхус короля Харалда, который открывал Дорожный музей. Когда король перерезал ленточку и произнес речь, мать, ясное дело, торчала на площади перед музеем. Но в заметке ни о музее, ни о торжественной церемонии, ни о людях, которые там выступали, не было ни слова. Мать критиковала короля Харалда. Она считала, что нынешний наш король не чета прежнему. Улаф V, старый король, всегда держал в запасе улыбку. А вот новый, Харалд то есть, почти никогда не улыбался. Лицо у него угрюмое, неприветливое, на вид чуть ли не всегда усталое, больное. Стало быть, Норвегия заполучила кислого, недовольного короля. А кому такой нужен? И мамаша моя предлагала: раз мы живем в демократическом обществе, то король должен поступить как другие «представители». Пускай пройдет курс улыбок и «таким образом вернет себе уважение и восхищение нации». После этого я целую неделю носа в город не казал. Потому как знал, что народ читает ее опусы и хохочет до слез, а журналюга, который печатает мамашины бредни, делает это нарочно, из ехидства. Но говорить ей без толку. Свои заметки она вырезала (о чем бы ни шла речь — о скверно покрашенных домах или о бесконечных дорожных работах) и вклеивала в папку. Что ж, вся надежда, что она вправду писала подруге, хотя это не более вероятно, чем появление Тросета об руку с обалденной красоткой.

— О Господи, — простонала мать.

Я тоже двинул на кухню. Юнни с Ниной стояли, наклонясь над мойкой. Мать, зажав нос, топталась у них за спиной.

— Что там? — спросила она.

— Маленькая щучка. Внутри большой, — ответила Нина.

Юнни поднял вверх бледную белоглазую рыбешку. Мать выскочила вон из кухни.

Нина скорчила гримасу, крикнула:

— Они лопают друг дружку! — и расхохоталась.