Вот так. Деточкин сварганит, это точно, из чего угодно — из порошковой краски, из цветочного удобрения, из модельки радиуправляемой… Но командировка, ясное дело, предстоит не «возможно», а совершенно точно. Генерал всё продумал и просчитал и менять свои планы из-за пропажи 57-го не намерен.

Лишь бы он спланировал всё так же безошибочно для пропавшего контейнера. Генерал словно прочитал его мысли:

— Поезжай спокойно. За 57-й не волнуйся — всё что можно я сделаю. Был в семьдесят восьмом году на «Векторе» под Новосибирском точно такой случай. А тогда даже название «Вектор» употреблять нельзя было, не говоря уже о профиле их работ. Это сейчас журналисты в спецхранилища лазают и телезрителей видом колб с чумой и оспой пугают… А тогда приходилось искать, ничего не объясняя девяносто семи процентам ищущих. И ничего, нашли. Так что опыт есть, не беспокойся…

Капитан и рад бы был не беспокоиться.

Не получалось.

Глава VI

Исчезла не только одежда — заодно бесследно сгинули кроссовки, в которых Колыванов был вчера вечером. В общем-то ерунда, мог от такой дозы начать раздеваться где угодно: хоть в гараже, хоть наверху, в круглом помещении декоративной башенки, — раздеться и напрочь забыть про это. Да и шмотки были не ахти, так, по большому счёту дачная спецодежда, и ничего особо ценного в карманах не было…

Хуже, что пропал «ролекс» с руки — и утративший чувство времени Колыванов не мог даже приблизительно определить, который час.

А маятниковый раритет в спальне, куда он вернулся, вообще показывал что-то несуразное — половину третьего. И ещё была тут какая-то странность… Ага! Вот оно что… Колыванов опустился на незастеленную кровать, он уже оделся в найденные в шкафу джинсы и растянутую бесформенную футболку, носков пока не нашёл, но сейчас было не до них…

…На резной боковой поверхности старинных часов, обращённой к кровати, играл на свирели бородатый, рогатый и козлоногий некто — не то дьявол, не то греческий сатир. А может, и фавн, кто их там разберёт…

Этот деревянный барельеф был первым, что видел Колыванов, просыпаясь на даче; он знал наизусть каждую деталь композиции — и вот сейчас она изменилась. Свирель козлоног по-прежнему держал в руке, но губы её уже не касались — голову фавн повернул назад, смотрел издевательски на Колыванова и ухмылялся полуоткрытым ртом с торчащими длинными зубами. Здравствуй, белая горячка… Кому-то видятся зелёные чёртики, а у нас вот оживают деревянные… Но это тоже весело.

Он протянул руку, приблизил её к сатиру, но несколько секунд не решался дотронуться до тёмного дерева пальцами.

Всё-таки прикоснулся — дерево как дерево, гладкое и приятное на ощупь, кажется даже чуть тёплым… Крепко зажмурил глаза и резко помотал головой, тут же пожалев об этом движении; снова открыл — в наглой ухмылке дьявола-галлюцинации ничего не изменилось. И в положении рогатой головы тоже. Ладно, пускай это будет дежа-вю. Самое обыкновенное дежа-вю. Алкогольное…

А фавн всегда именно так и сидел…

Кстати, а где же Саша? Колыванов прошёл наверх, в его комнату: кровать разобрана, на столе чехол от плеера и пустой футляр от кассеты. Децл. Звучит как диагноз, подумал Колыванов: децл головного мозга…

Подумал и сам удивился — народная терапия лечила без осечек, жизнь на глазах вливалась в тело и в мозг, только что умиравшие, вот и способность шутить вернулась… Рядом на столе тикает будильник, поставленный на шесть утра, одежды и удочки нет… Но сколько же сейчас времени, неплохо бы узнать… Тьфу, чёрт…

Колыванов хлопнул себя по лбу и вернулся от двери к столу, взял в руки будильник. Будильник показывал без четверти три. Однако… Судя по всему, сегодняшний карасиный клёв достоин Книги рекордов Гиннесса…

Он спустился в гостиную. Спустился и застыл соляным столбом, прикованный к месту небывалым и странным зрелищем: это была не его гостиная, это было совершенно чужое и незнакомое помещение.

Колыванову стало страшно.

Прислонившись спиной к резному деревянному столбику лестницы, он выхватывал взглядом отдельные предметы обстановки: вот стол, широкий, на большую компанию стол, — сделан по собственному чертежу, дерево слегка обожжено паяльной лампой и покрыто лаком; вот такие же стулья — массивные, с высокими резными спинками… Вот тупо пялится со стены широко раскинувшая рога голова лося, подвернувшегося под пулю Колыванова на облавной охоте…

Всё было напрасно.

Голову, стол, стулья, да и остальные предметы он узнавал — с трудом, но узнавал, — а всё вместе было чужое.

Прижав ладони к вискам, глядя под ноги, только под ноги, ни взгляда по сторонам, он пошёл к полуоткрытой входной двери, твердя как заклинание, как бессмысленный детский стишок: дежа-вю, дежа-вю, дежа-вю…

Но это было не дежа-вю.

Всё рушилось к чертям. Пятнадцать лет работы, пятнадцать долгих и тяжких лет — а последние восемь из них вообще были постоянной эквилибристикой на лезвии ножа, — всё шло псу под хвост. Даже не псу, а объекту.

А из-за чего?