Читаем Пасть полностью

Танцор и не смотрел, торопливо, но продуманно завершая обставу; двигался он снова легко, уверенно, быстро — все сегодняшние недомогания были чистейшей воды симуляцией. Приложил к мёртвой ладони ПМ, бросил рядом с телом — смазанные отпечатки снаружи ерунда, такое изобразить недолго, а вот внутри, на обойме и на патронах… (Никакой обоймы на колывановской даче он, понятно, не находил — подсунул Воронину свою, от нигде не числящегося пистолета, хотя не был уверен в таком исходе дела; любил Граев стелить солому во всякие неожиданные места — что-то да пригодится.)

Выстрел идеальный, недаром он столько просчитывал это финальное па, вычисляя любые траектории движения противника: пуля прошла точно так, как если бы её пустил застрелившийся правой рукой человек — от правого виска до левой части затылка…

Граев осторожно собрал со стола половину фотографий с пальчиками Димы и спрятал — недалеко, за стоящими в полках книгами. Кто знает, что придёт в голову вернувшейся дамочке при виде таких весёлых картинок, может и сжечь сгоряча… А в так — в любом разе найдут. Те, кто будет искать.

Теперь самое главное. Едва ли он держал «жучков» в доме на такой вот случай, скорей уж… Точно, так и есть… Граев вынул из внутреннего кармана пиджака Воронина диктофон — кассета крутилась. Он извлёк её, поставив взамен чистую. Ладно, будет дубликат собственной плёнки…

Посмотрел ещё раз с порога — картина ясная: мужик узнал об извращённых амурах жены, и нервишки не выдержали… Очень просто, если знать, что и как делать.

Глянул в глазок, послушал, что творится на лестнице, и ушёл, захлопнув дверь. Быстро, но не бегом отшагал квартал тёмными дворами, поймал машину на другой улице и покатил в «Лепаж». Сорвал с пальцев не оставляющую отпечатков плёнку, глянул на часы — уложился.

Настоящую фамилию убитого им Димы Воронина, известного узкому кругу лиц под прозвищем Капитан, Граев так никогда и не узнал.

— …ты мне не поверишь. А если поверишь — не будешь спать ночами и потеряешь аппетит днём. И проклянёшь меня за эту правду. Ты по-прежнему хочешь всё знать?

— Да. Я давно не сплю ночами. Любую, самую страшную правду можно пережить… Неизвестность плодит в мозгу чудовищ… Я опознавала Сашу, Павел… И не испугаюсь ничего.

Конечно, она не поверила. Ничему. Как поверить, что её любимый и любящий муж убил Сашу, и не голыми руками — зубами; что убил ещё многих; что перестал быть человеком, превратился даже не в животное — в чудовище, в мифического монстра…

Граев не сдавался, бил и бил в одну точку, как бьёт окованный медью таран в крепостную стену — или сломается сам, или подастся кажущаяся несокрушимой кладка.

На стол легли слепки зубов Филы и фотографии истерзанного Саши (значительную площадь снимков по просьбе Граева заретушировали); другие фотографии, запечатлевшие жертв оборотня, там не ретушировали ничего — кровь, куски мяса, разбросанные по сторонам кишки… Прозрачный пакет с длинной тёмно-бурой шерстью, маленький пакетик со смертоносным серебром; копия заключения Марина с марийским же рукописным добавлением…

Он включил запись последнего разговора с Ворониным — до самого конца не докрутил, нажал «стоп» и тут же запустил кассету снова — стирая запись. И — говорил, говорил, говорил…

Оставался последний козырь — рассказ старика. Граев собрался выложить и его, когда Катя замолчала. Совсем. Сидела и глядела в одну точку, ни на что не реагируя…

Граев навёл беспорядок в закусках, сходил и вылил часть вина из бутылок (за маленькой дверцей действительно был санузел) — Катя оставалась в том же положении; вышел в зал, попросил подавать горячее, убрал в «дипломат» все вещдоки — она сидела бледной восковой фигурой…

Принесли что-то мясное, безумно ароматное и вкусное, Граев ковырял вилкой в тарелке, с отвращением смотрел на коньяк и тоскливо размышлял: что же хуже, ложь или правда? И почему они одинаково жестоко убивают любящих женщин? Ему хотелось что-то сделать, но он не знал — что… Вытащить её из-под пуль было бы проще. Хотя и пули ещё вполне вероятны…

Она заговорила. И Граев понял, что опять в ней ошибся. У Кати не было прострации или приступа аутизма — всё это время шла огромная и напряжённая работа безупречно, без малейшей паники и смятения мыслящего мозга. Она пыталась найти брешь, изъян в его выкладках — и не находила изъяна.

Ни ошеломления, ни истерики — страшные боль, и горечь, и желание любой ценой понять всё до конца, вскрыть все нарывы и вытряхнуть из шкафов все скелеты…

А ещё Граев чувствовал её кошмарное одиночество…

Она задавала вопросы — чёткие, острые как бритва вопросы, последовательно и с железной логикой восполняя все пробелы его рассказа. Об ответах на некоторые из них он мог лишь догадываться — но и догадки идеально ложились в схему.

— Как она отравила Михаила?

— Не знаю. У неё было много времени, больше года. Терпеливо искала случай… Например, могла подойти к даче под видом деревенской тётки и предложить купить парного молока. Или солёных огурчиков. В лицо он её не знал.

(О достаточно случайной фразе Марина про нью-йоркский водопровод Граев вспомнит много позже.)