Но: какие-то исполнители у них должны быть. Немногие — один, два… Посвящённые во всё (или почти во всё). Готовые на всё. Или готовый? И — сорвавшийся с цепи. Съехавший с катушек. Начавший сам принимать решения о ликвидациях — согласовать решение о докторе Марине, похоже, у него не было ни времени, ни возможности. Или?..

На похороны Колыванова, состоявшиеся в этот день, Граев не пошёл. Он вообще не был уверен, что в урне лежит пепел бывшего бизнесмена (или бывшего оборотня), — сожгли пару подопытных морских свинок, всего и проблем…

У него были дела поважнее.

Надо съездить в «Бейкер-стрит»… Несколько дней назад он впервые привлёк ко всей этой истории агентство, номинальным сотрудником которого числился. Раскопали хоть что-нибудь по одному из направлений? Если не раскопали, не беда — тогда танец начнётся с другой фигуры.

И — найти одного человечка, кое-чем Граеву обязанного…

Узнал.

Нашёл.

Договорился.

И — вдруг купил два билета в театр на этот вечер — говоря себе, что тем собьёт с толку топтунов, если такие ходят следом…

Хотя мог поклясться, что наружкой поблизости и не пахнет. Да и вообще всё происходящее напоминало работу профессионала — грамотного, но вынужденного разрываться между десятком разных дел одновременно. Непредсказуемого…

А непредсказуемость всегда опасна.

Люди, поверхностно и даже неплохо знавшие его, были уверены: Граев, он же Терминатор, он же Танцор-под-пулями, он же просто Танцор — этот сфинкс, эта машина для Охоты на людей, для захвата, обезоруживания и экстренного потрошения, — не ведает, что такое страх.

Они ошибались. В соответствующих обстоятельствах Граев страх испытывал, и порой достаточно сильный. Проявлялось это странным образом: происходило нечто вроде раздвоения сознания. Граев видел себя со стороны — маленького, крохотного, кукольного Граева, мечущегося словно по рельефной карте, расположенной на дне деревянного ящика со стеклянным верхом.

Граев-маленький боялся, с трудом давил в себе панический ужас — и не знал, где ждёт его смерть, за каким картонным препятствием. А Граев-большой, глядя на него с каким-то отрешённым состраданием, думал: «Бедный маленький Граев! А ведь тебя сейчас убьют. И идёшь ты не туда — вон она, твоя смерть, за тем холмиком, прильнула к оптическому прицелу…»

И Граев-маленький, послушный этим мыслям, несмотря на захлёстывающую его панику, шёл куда нужно, делал что нужно, танцевал под пулями — и оставался жить.

Может быть, психиатры и нашли бы, что такой выверт сродни шизофрении, — но Граев никогда с ними на эту тему не общался, не желая служить материалом для чужих диссертаций.

А сейчас на этой выпуклой карте, на этом игрушечном поле боя, было много лишних фигурок — те, кого Граев, сам того не желая, подставил под удар. Одна из них уже лежала неподвижно, смотря на Граева-большого стекленеющим взором, — доктор Марин… Остальных надо вывести из игры как можно скорее. Другое дело, что смахиваемая со стола фигурка может ничего не понимать и сопротивляться…

Глава XVII

«Сильфида» шла к концу.

Практичный Граев внимательно изучил купленную программку и знал, что когда похожая не то на стрекозу, не то на муравьиную царицу девушка отбросит свои крылышки — тут и сказке близкий конец, надо двигаться с Сашей к выходу, не дожидаясь финальных оваций, чтобы грамотно раствориться, затеряться в валящей из театра толпе. Не важно, что нет никаких признаков наружки. Известно, кто бережёт бережёного, — а надеявшимися на авось полным-полны кладбища.

Но насекомообразная девица никак не спешила расстаться с заплечным украшением, и Граев, весь спектакль напряжённо раздумывающий отнюдь не о том, что происходило на сцене, — неожиданно увлёкся финальным танцем.

Правда, мысли ему в голову пришли не связанные с миром высокого искусства — Граев понял, что с такой пластикой, отточенностью движений и чувством ритма можно легко станцевать танец под пулями, играючи проходя между буравящим воздух свинцом и заставляя противника давить на спуск в бездумной панике.

Образ балерины в сфере, разгрузке и в бронике поневоле заставил Граева (небывалый в последние дни случай!) широко разулыбаться. Саша глянула на него осуждающе — на сцене, по всему судя, назревал трагичный финал…

И не только на сцене.

Домой они вернулись поздно, к полуночи, побродив после спектакля по кабачкам центра города. Придя, Граев выставил на стол пузатую бутылку «Хеннесси» и сказал:

— Выпьем. Друг погиб у меня… Помянуть надо. Свою норму он сегодня уже выпил. И сверх нормы тоже.

Продолжение чревато. Но предстояла операция без наркоза, и Граев решил воспользоваться старым фронтовым способом обезболивания…

Он разлил коньяк по крутобоким бокалам:

— Ну, за упокой души доктора Марина, Василия Петровича… Настоящий мужик был…

И одним махом выпил обжигающе-ароматную жидкость. Она пригубила и осторожно сказала:

— Значит, у тебя есть друзья? Не знала…

Граев долго смотрел цепенеющим взглядом на коньячную этикетку (Саша уже подумала — не ответит), потом разжал губы и сказал:

— Были когда-то… Теперь всё меньше… Можно сказать, почти и не осталось…