− Ну-с, господа, − капитан широко улыбнулся офицерам − все четверо с бесстрастными лицами чопорно стояли у своих стульев, − а это вам mon cadeau68. За понимание и благой союз душ!

Андрей щелкнул за спиной пальцами. Наученный Тихон не оплошал − махом спроворил: скатерка вспорхнула вверх. На полчище серебристых штыков «Абрау Дюрсо» запрыгали зайчики свечей.

− Charmant!69 − вырвалось у красавца Гергалова, и следом восторженный тенор мичмана Мостового:

− Капитану Преображенскому − Vivat, господа!

− Вива-а-а-ат!

Глава 3

Через пару недель, после того как фрегат «Северный Орел» вошел в Охоту, Андрей Сергеевич надумал разыскать шкипера Шульца.

Было раннее утро, когда так далече и чисто слышны корабельные склянки70. В прозрачном воздухе чувствовалась весенняя крепучая свежесть, наполненная гомоном морской птицы.

Вышедший проводить барина до ворот Палыч невольно полюбовался статной выправкой капитана.

* * *

В порту утренние часы горячие. Одно слово − круговерть! Все гремит, движется, скачет! И все сломя голову, все скоком, с крепким матерным словцом, с шуткой и потом, с воровством да с зорким хозяйским оком, что не хуже кнута обжигает. Дорогу никто никому не уступит «ни в жисть», накось-выкуси! Оно и понятно, время −деньги; русский купец сию премудрость знал еще задолго до американца.

Преображенский с трудом пробивался сквозь толпу народа, толкавшегося на пристани среди тюков и подвод, кивал временами знакомым ламутам-грузчикам, отравленным нищетой до полной покорности.

Наконец впереди замаячила корчма, так похожая на выброшенного на берег кита. В ней сполна можно было навести любые интересующие справки, услышать небывалые бывальщины хмельных моряков и прочие сплетни со всего света. Но истинным призванием этого заведения были, без спору, кармановский мясной рулет и уха. Хотя имелась в наличии и гусятинка, и рябчик в мороженой клюкве, и белуга, и тушеный байкальский омуль. Умопомрачительный запах сей кухни повергал в исступление бездомных собак, стаи которых рысогонили по Охотску.

Прежде чем войти в корчму, капитану пришлось перешагнуть через тело натрескавшегося в дым матроса, обнимавшего порог. Он что-то мычал с налитым, опухшим лицом, широко пораскинув руки с напружинившимися жилами. Здесь же, у входа, прилепившись пиявкой к бревенчатой стене, рядом с бадьистым ведром для отбросов, клянчил милостыню безногий нищий.

Завидев вошедшего капитана, он вцепился заскорузлыми, с черными сломанными ногтями пальцами в край офицерского плаща и завыл:

− Не пройдите, господин хороший, пожалуйте копеечку калеке безногому, пострадавшему за царя. Пожалуйте! Не пройдите…

Преображенский вздрогнул от неожиданности. Он только теперь увидел это существо в сквозном вретище, кое таращило на него единственный кривой глаз и улыбалось слюнявым ртом. Преодолев отвращение, капитан пошарил в кармане и бросил в замызганную ладонь медный пятак.

− Хи-хи-хи! Благодарствую, господин красавый. В век, до веку, по гроб не забуду! − юродиво замоталась усыпанная перхотью голова.

В большом зале было душно, но азартно и весело. Клубы табачного дыма плотным туманом висели под потолком. За длинными, из береговой сосны столами, стоявшими в семь рядов, на лавках восседали группами рассупонившиеся моряки и отъезжающие.

При добром енисейском бочонке пива гнусавили французы. Меды, на совесть варенные, − чистый янтарь! Чуть поодаль, в час по капле, давили из себя слово датчане и шведы, у раздаточной стойки гремел лихой припев застольной песни голландских моряков, но всё безнадежно тонуло в водовороте всеобщего гула.

Блестевшая от пота прислуга вертко шмыгала угрями меж посетителями и едва поспевала всем угодить. Повсюду на полу, посыпавшемуся каждое утро чистыми опилками, уже валялись объедки балыка, пробки, окурки сигар.

Андрей одернул плащ. Снял треуголку и, держа ее в согнутой руке у груди, уверенно прошагал через зал к боковой комнате, где сиживал хозяин корчмы господин Карманов. Капитан не заметил, как безногий у него за спиной быстрехонько учинил условный знак темной братии, устроившейся в некотором удалении от входа.

Четверо прохаживались по закускам и гоготали над чем-то, а пятый − матерый рыжий детина − поигрывал морским ножом и ощупывал взглядом вошедшего Преображенского. Неприметно в углу за бочкой, точно паук в паутине, сидел человек в потрепанной голландской шляпе. Из-под широкой фетровой полосы на входящих и выходящих пристально взирали запавшие глаза. Грязный оранжевый шарф наполовину скрывал уродовавший морщинистое лицо сабельный шрам. Время от времени запыхавшийся половой ставил перед посетителем новую порцию рома, которую он неторопливо тянул глоток за глотком.

Внешне старик был спокоен, но ему насилу удавалось скрыть накатывающийся волна за волной припадок бешенства. Причиной этому послужил вчерашний провал Кожаного.

«Капитан, клянусь Гробом Господним, рука дьявола забрала твой пакет! Мы смотрели в оба: кроме монашки, что ставила свечи… к иконе никто не подгребал…»