Читаем Паранойя полностью

Он не позволил себе побежать потому, что та полосатая девица, конечно же, была наказанием за излишнюю торопливость. Елизавете не нравилось, когда он спешил, а потому она, видно, является к нему сегодня попеременно во всех их местах, испытывая его выдержку и ожидая действительно взвешенной реакции, и он пойдет к ней вот так, респектабельно, чуть–чуть похлюпывая влагой в туфле, но это ничего, это — с кем не бывает! В конце концов, и медведем–то его она прозвала не за те качества, которыми он обладал, а за те, которые, наверное, она хотела в нем видеть, и он оправдает, оправдает, но эта коричневая фигура, этот темный силуэт, побрел прочь по аллее, причем побрел — быстро. Чему можно, можно, Анатолий, найти объяснение иное, нежели попытка убежать от тебя: в конце концов, погода на улице не располагает к неспешным прогулкам. Да и она ли это? Беда в том, что он не видел ее в зимней одежде. Он не знал, есть ли у нее такое пальто и как она ходит по снегу. В этом смысле снег мог быть и плохим знаком, так как знаменовал наступление ледниковой эпохи, в которой не было места им двоим, но он же, снег, давал надежду на то, что придет весна, и, если она не появится раньше, он найдет ее в растаявшем городе — найдет и теперь уже никуда не отпустит.

Призрак впереди оторвался уже на добрых двести метров, Анатолий едва различал его, как будто фигурка была изображением, показываемым по черно–белому телевизору с массой помех, и в какой–то момент одна из помех окончательно заслонила фигурку, а снег вдруг перестал сыпать муку за шиворот и пошел очень медленно, по–новогоднему пушистый, и уже в десяти метрах ни черта не различить. Он продолжал двигаться неспешно, потому что отчетливо видел ее следы, он вел ее, и у него в голове гроздьями раскрывались ее дальнейшие маршруты — неотслеживаемые (метро, такси), отслеживаемые (вдоль Свислочи к Немиге) и сулящие встречу (магазин «Кристалл» на площади Победы!) («Пожалуйста! Иди в магазин «Кристалл» на площади Победы!»). Глубина и чернота следа тем временем стала таять, как нанесенные на бумагу временные чернила, следы превратились сначала в легкие белые вмятины в насте, и их еще можно было вести, обезьяной склонившись к земле, наплевав на свои обеты, двигаясь уже со всех ног, лишь бы успеть, лишь бы идти за ней, и, наконец, — в ровную белую поверхность. Призрак исчез, растворившись прямо в пропитанном снегом воздухе. Ее больше не было. Он мог еще двигаться вперед, уверяя себя, что видит следы, и он двигался, конечно, ковылял, уже начиная подрагивать от безысходности, но ничего видимого глазу не было, не было.