Читаем Паранойя полностью

Главным, как мне кажется, итогом всего пережитого в нашем братстве является раскаяние, которое теперь владеет всем моим существом. Я лишил жизни человека, причем человека, которого любил. Когда я вспоминаю, Лиза, твои волосы, забранные назад в аккуратный, «пионерский», как ты говорила, хвост, мое сердце наполняется таким страданием, что я на секунду подвергаю сомнению то, что мог убить тебя — самое любимое мной живое существо на земле, и мне снова хочется ковырять себе вены или выть, но в такие моменты я вызываю в себе то ощущение рукоятки в ладони — уж не помню, во время истинного преступления или его инсценировки для раскаяния, — и соглашаюсь: да, со всем соглашаюсь, соглашаюсь. Я, пожалуй, выплакал все слезы, которые мог выплакать по поводу твоей смерти, я закрыл в себе все двери, ведущие от воспоминания о событии к его оценке, ибо именно сквозь эти двери во все мое существо проникают два демона: безумие и сомнение, а потому — довольно, довольно об этом.

Лиза, я хочу рассказать тебе нечто чудесное, и этот мой рассказ будет моим последним обращением к тебе, ибо я должен дать тебе упокоиться с миром и не имею права более тревожить тебя там, где ты теперь. В первый раз это случилось вскоре после того, как я перестал бороться и сомневаться в том, что мне, как раньше бы я сказал, «внушал» Виктор Иванович, и принял свою вину, и сошел с ума от нее. Это был один из тех страшных дней, когда я еще только–только осваивался с жизнью с новыми воспоминаниями, я двигался по келье, быстро–быстро повторял слово «убилубилубил», а потом принимался плакать, а потом снова ходил, и в глубине груди рождался рев, и, правда, нет в человеческом языке слов для выражения некоторых эмоций.

И вот в жестянке, которой закрыто украшенное белым непрозрачным рисунком окно, обнаружилось, по всей видимости, крохотное отверстие. Возможно, это не отверстие даже, а щель между самой жестянкой и двойной зарешеченной рамой, сама жестянка с проделанными в ней дырками служит для вентиляции кельи, но еще одна оконная рама, стоящая за ней и тоже крытая непрозрачным стеклом, предотвращает проникновение прямого солнца. Так вот, в этой сложной оконной системе оказалась брешь размером с игольное ушко, причем даже в самый яркий солнечный день, когда окошко расцветает святым свечением, она не дает о себе знать. И лишь иногда, когда положение солнца, поворот окна, частокол из решеток и рам допускают эту одну линию, на пути которой оказывается мое спасительное микроскопическое игольное окошко, — в камеру проникает лучик света. Начинаясь едва видимым глазу острием, он быстро превращается в треугольник и падает на стену на уровне моей груди весьма заметным продолговатым пятнышком (я берегу его от братии и, когда это чудо случается во время обхода, стараюсь стать так, чтобы они не заметили). Пятнышко держится на стене не больше минуты, а потом даже не уходит, а истаивает, как настоящее Божье чудо. И вот я становлюсь в этот Свет, и все мое существо наполняется им, и слепит — сквозь закрытые глаза, меня, отвыкшего за время исповедей от солнышка, и греет, и сообщает мне что–то очень важное, сообщает, Лиза, моя милая, Лиза, — звучание твоего имени, как те две горячие полоски, которые ползут сейчас опять предательски по моим щекам, сообщает твоим голосом, Лиза, что я — буду прощен там, откуда исходит этот Твой Свет, ибо Бог есть любовь, а я люблю Тебя, люблю, люблю, прости и прощай.