Читаем Пантера Людвига Опенгейма полностью

Прифрантившись, в девять вечера следующего дня Давид сидел на диване в одной из гостиных Жеррадона и ждал у моря погоды. И это ожидание выводило его из себя…

Распахнулись двери и вошла Лейла – неузнаваемо чужая, в длинном черном платье с воротником под самое горло. Отразившись маленьким вихрем в блестящем паркете, она остановилась перед Давидом.

– Сейчас сюда придет герцогиня, – сказала она, когда он поднялся ей навстречу. – Кажется, я отыскала выход из твоего безвыходного положения. Единственный, – она сделала ударение на этом слове, – если, конечно, ты не собираешься заниматься разбоем на большой дороге.

– Что же я должен делать? – спросил он.

– Ты не догадываешься? – усмехнулась Лейла. – Ты станешь любовником Равенны Руоль! Я сказала ей, что такого великолепного жеребца, как Рудольфа Валери, безработного актера, пробавляющегося в Пальма-Аме ремеслом Казановы, ей не найти никогда. И, прошу тебя, не смотри на меня так, словно хочешь ударить меня. Или… убить? – предположила она с усмешкой. – Однажды, если мне не изменяет память, ты уже собирался сделать это?

– Я все еще твой должник, – кивнул он.

– Прекрасно. А пока что улыбайся герцогине. И вот что еще: не забывай называть ее «ваша светлость». А если она позволит – «госпожа Руоль». И главное – не перечь ей!

Давид схватил ее за руку, рванул к себе:

– Так я – раб?

– Отпусти, ты делаешь мне больно, – бледная, пытаясь вырваться, едва выдавила Лейла. – Тсс! Это она…

Лейла растирала запястье, когда в залу вошла герцогиня – белокожая, с греческим узлом пышных белокурых волос на затылке, с высокой грудью, поднятой открытым домашним платьем. Ее брови были слегка нахмурены, словно она желала вспомнить о чем-то, что ей никак не удавалось. Она встретила взгляд Давида открыто, не отводя глаз, чуть приподняв подбородок.

Лейла отступила от него. Хозяйка остановилась от гостя шагах в пяти, пристально разглядывая молодого человека.

– Так это и есть твой жеребец? – спросила она.

Кровь бросилась в лицо Давиду. Это не ушло от внимания хозяйки дома. Не находя объяснений такому поведению, она вновь нахмурилась.

– Он хорош, Лейла, – сказала она. – Я всегда знала: у тебя отличный нюх на таких молодцов… Что ж, молодой человек, мои условия настолько лестны, что вам могли бы позавидовать самые дорогие куртизанки в этом городе. Если вы окажетесь не только красавчиком, но и таким, каким вас описала Лейла, я буду платить вам за один… э-э… сеанс пятьсот монет. Но, повторяю, вы должны быть славным жеребцом. Вас, кажется, зовут Рудольф Валери?

Немного помедлив, Давид кивнул.

– Отлично, – проговорила герцогиня.

Только сейчас Давид разглядел ее руки – белые, прекрасной формы, с унизанными дорогими перстнями пальцами, с длинными, отточенными, кроваво-алыми ногтями.

– Когда вы хотите начать, ваша светлость? – спросил он.

Глаза Равенны Руоль заблестели.

– Здесь, сейчас же, – с насмешкой ответила она.

Давид оглянулся на Лейлу – лицо ее было непроницаемо.

– Вы стесняетесь моей фрейлины?

– Нет. Но… пусть она уйдет.

Теперь герцогиня нахмурилась не на шутку:

– Вы забываетесь. Здесь я ставлю условия.

Давид медлил.

– Что с вами, молодой человек? Мне говорили о вашем положении. Кажется, вы плохой игрок? Я надеюсь, вы пришли сюда не за тем, чтобы препираться со мной?

– Да, вы правы, я пришел не за этим, – проговорил Давид и, шагнув к герцогине, добавил: – Надеюсь, госпожа Руоль, вы не будете против, если ваша служанка закроет двери.

Не дожидаясь согласия патронессы, Лейла подошла к дверям; плотно прикрыв их, прижалась к ним спиной. Герцогиня снисходительно улыбнулась:

– Это все, мой мальчик?

– Что касается увертюры, ваша светлость, – с вызывающей улыбкой поклонился он.

В кафе, недалеко от дома Баратрана, днем спустя Давид пил вино и курил папиросы. Он проклинал себя за глупую выходку гордеца. Давид вспоминал, как шагнул к хозяйке трижды проклятого дома; как она задохнулась от возмущения и восторга, когда, пойманную за копну волос, вдруг решившуюся на сопротивление, ее швырнули на ковер… Уже у самых дверей, отстранив Лейлу, он обернулся к лежавшей на полу женщине, казавшейся изломанной, едва живой. Его усмешка стоила ему целого состояния, а скорее всего – жизни. «Вы слишком низко цените мои услуги, ваша светлость!» – бросил он и вышел. Какая чудовищная расточительность!

– Вы господин Гедеон? – окликнул его незнакомый детский голос.

Перед ним был обычный оборванец в кепке.

– Я, – ответил Давид. – Что тебе?

Мальчуган вытащил из-за пазухи конверт, сунул его в руки адресату и был таков. Давид без промедления разорвал конверт и, выудив сложенный вдвое листок, сразу узнал бумагу и почерк.