Читаем Паноптикум полностью

Мой отец был талантливым человеком, если талантом можно считать то, что он не придерживался никакой догмы, никакого мировоззрения, которые могли бы поставить его в оппозицию к существующему общественному строю. Его верования и идеи были гибки, как тростник. До сорока пяти лет он неукоснительно продвигался вперед на служебном поприще. Все порядочные, по его мнению, люди считали в свою очередь и его порядочным человеком. Звезда отца взошла как раз тогда, когда другим приходилось туго, поэтому он был уверен, что избранный им путь вполне правильный, и твердо придерживался своих постоянно меняющихся воззрений. В бедности он усматривал лишь бездеятельность, а собственность считал самым живительным источником любви, красоты и разумной чести. Делами мирового масштаба интересовался он лишь постольку, поскольку о них писали утренние и вечерние газеты, нищим давал по два филлера, а на рождество и на пасху даже по двадцать. В остальном филантропическая деятельность была предоставлена моей матери. Она любила появляться в соответствующих ее положению туалетах на собраниях благотворительных обществ, где дамы уничтожали изрядное количество всяких лакомств со взбитыми сливками. У моей матери всегда находилось для бедных несколько добрых слов, но она — мои родители принадлежали к числу так называемых нуворишей — часто так увлекалась своей ролью, что Янош, наш волоокий слуга с бакенбардами, не осмеливаясь качать головой, все же косо на нее поглядывал.

Да, наша жизнь потекла по новому руслу. Сначала мой отец из директора стал генеральным директором и переменил пятикомнатную квартиру на виллу, расположенную на холме Роз, а такси и трамвай — на автомобиль «ланча» (шесть цилиндров и стройный шофер, русский офицер-эмигрант, постоянно информировавший моего отца о Советском Союзе). Затем отец стал изменять матери с актрисой (в конце концов это лишь высшая степень сексуального благополучия…), актриса, по моему, вполне обоснованному, подозрению, изменяла отцу с шофером, слуга изменял кухарке с горничной, вследствие чего кухарка заменила слугу садовником, а садовник внезапно оказался безработным, так как отец все же заметил, что тот распутничает с кухаркой, и выгнал его из дому.

Для того чтобы оградить мое воспитание от всяких превратностей, мне наняли гувернантку — немку из Пруссии — Кэт. Ее немецкая строгость и отрывистая речь являлись для моих родителей достаточной гарантией моей нравственности, хороших манер и чистоты моего бело-розового тела. Среди родственников Кэт, как по восходящей, так и по нисходящей линии (а она мне часто рассказывала о них по вечерам, сидя на краю моей постели), было очень много военных. Видимо, благодаря этому обстоятельству ко дню рождения я получил от нее в подарок саблю и кивер.

Когда мне исполнилось шесть лет, для меня, кроме Кэт, наняли молодую, но необычайно мрачную учительницу, которая с усердием, соответствующим низкой оплате ее труда, обучала меня высокой науке чтения и письма. Мы начали с очаровательного, так сказать основополагающего, предложения «господин пишет», и я, естественно, пришел к выводу, что пишут исключительно одни господа, а беднякам о подобных вещах и помышлять нечего.

Я так твердо уверовал в это, что в течение двух лет никто и не пытался разубедить меня. Не могла этого сделать и моя стареющая французская гувернантка мадам Адриенн: несмотря на шестидиоптрийное пенсне, черный шнурок от которого исчезал где-то в выемке ее необъятной груди, она вовсе не была расположена рассматривать мирские дела с должной точки зрения. Во всем остальном мадам Адриенн была дружелюбная особа и пользовалась у нас дома большим уважением, так как, по ее словам, она обучала музыкальному языку, на котором говорил господин Флобер, людей с «историческими именами». Что бы сказал, однако, вышеупомянутый господин Флобер при виде хрестоматии французского языка Мартонфи, изданной в 1883 году, — в том самом, когда, между прочим, умер Карл Маркс? Мадам Адриенн ни за что на свете не была склонна обучать французскому языку по какому-либо другому учебнику, кроме этого. С томным галльским прононсом она повторяла мне:

— Вы знаете, дорогой Кальман, по этой книге вы можете изучить не только язык, но и дух Франции.