Читаем Паноптикум полностью

Гранач качнул сердито головой, но не удостоил жену ни единым словом.

— Ни к черту эта сода не годится! — сказал Тинко. — От нее у меня только отрыжка.

— Что? Не понимаю.

— Говорю, что отрыжка у меня!

— Это уж совсем неприятно.

Последовала небольшая пауза. Первым прервал молчание Тинко:

— Ну, я иду спать. Это мне лучше всего поможет.

— Правильно, сон — лучшее лекарство… А знаете, что вам еще поможет? — ехидно проговорил Гранач. — Орехи. Ешьте побольше орехов, они вам нейтрализуют кислоту. Можете мне поверить. Ступайте в магазин или на рынок, купите себе побольше орехов, а если почувствуете колики, то скорей суйте в рот орех…

— Как, как? Прошу покорно…

— Говорю: суйте орех прямо в рот…

— Это я уже слышал. Да ведь они дороги, орехи-то, двенадцать форинтов кила вместе с скорлупой.

Эта «кила» всегда выводила Гранача из себя. — Кила, кила, — передразнил он и поморщился. — Что? Дорогая кила? — переспросил он, повышая голос.

Громкий голос Гранача немедленно пробудил в Тинко швейцарский дух, и он зашипел в сторону балкона. Это шипение еще больше разъярило Гранача.

— А вам-то что до того, что кила дорогая? Вам ведь достаточно прийти с корзиной в сад ночью, в подштанниках, и подобрать все то, что стряхнул с дерева ветер, а еще и то, чего ветер не стряхнул: вы ведь и сами можете дерево потрясти. Вот тогда сможете столько орехов жрать, сколько влезет, да и даром к тому же…

Конец фразы Гранач произнес подчеркнуто резко, затем повернулся к жене: что она на это скажет?

— Не дрожи! — сказала жена. — Отойди подальше от перил!..

— Жрет свинья, — отпарировал Тинко, поднося сложенные рупором руки ко рту. — Понимаете? А я не свинья. И мне наплевать на ваши орехи… Пусть дьявол утащит в ад вашу скупую душонку.

Тинко отошел немного в сторону, и луна ярко осветила маленькую корзинку с орехами, которую больше не закрывали подштанники. Он опять заговорил:

— Вам даже этих паршивых орехов жаль!.. — Он схватил корзинку и высыпал орехи на землю. — Вот они! Подавитесь этими гнилыми, червивыми орехами! И вам не стыдно?.. Вы что думаете: какое теперь время? Теперь для всех демократия! Понимаете? — неожиданно закричал он, забыв о всякой осторожности. — Демократия теперь! Сейчас нельзя торговать орехами. Нет теперь такого, чтобы «мои орехи, твои орехи, его орехи»! Орехи, что ко мне в сад падают, — мои, а которые к вам, — ваши. Потому теперь демократия! Понимаете вы это, сиропозаводчик паршивый, буржуй недорезанный?..

Гранач дрогнул. Он шепнул на ухо Эстер:

— Я так и знал, что он вспомнит о заводе…

— Не сдавайся, Белу! Не давай себя запугать!

— Примите к сведению, что социалистическое государство защищает собственность трудящихся… Если не верите, то могу показать… Черным по белому напечатано!

— Ты брось мне дурочку ломать! Лучше о своем заводе расскажи.

Это слово «дурочку» ударило Гранича прямо в грудь, он даже попятился назад. Эстер схватила его за руку, глаза ее сверкали, призывая не сдаваться.

— Был завод. Нет завода. Ты такой же трудящийся, как и все. В атаку! Понимаешь? Не давай себя запугать! — возбужденно шептала она мужу на ухо.

Швейцар толкал ногами корзинку, как будто у него снова начались колики в желудке. Боязнь, что колики действительно могут начаться, еще больше возбуждала и без того воинственный и буйный нрав Тинко. Он стоял посреди сада, луна освещала его сзади, ореолом окружала его всклокоченные волосы, и, уже совершенно позабыв о том, что на дворе ночь, что соседи спят, он орал во все горло:

— Демократия! Демократия! Орехи тому принадлежат, кто их с земли подбирает. Ха-ха-ха! Вот я вам сейчас покажу!

И Тинко внезапно пустился в пляс, он прыгал и скакал по валявшимся на земле орехам, уподобляя себя огромному щелкунчику. И ореховая скорлупа действительно трещала под его огромными соломенными домашними туфлями: крах… трах… крах… трах…

— А орехи — общие! Понимаешь? Всему обществу принадлежат! Потому что у нас демократия! Демократия!.. — вещал он уже каким-то трубным гласом.

Иерихонские трубы его голоса разорвали мирную тишину ночи. Сначала открылось окно в квартире академика Тулипана, потом у Рамзауера. Самым последним подошел к окну Бёдёньи вместе со своей супругой.

Бёдёньи принадлежал к числу популярных людей, к которым все обращаются с просьбами и жалобами. В этом человеке было что-то такое, что не позволяло людям злоупотреблять его добротой и излишне сорить своим душевным мусором. У него была привычка всем интересоваться и задавать вопросы всегда тихим голосом. Он знал, у кого из жильцов болят зубы, кто недоволен разъездным врачом поликлиники, было ему кое-что известно и о засорившихся печных трубах, и о битых черепицах на крыше, подозревал он и о том, какие склоки возникают между жильцами в связи с общим пользованием домовой прачечной.

Бёдёньи и теперь вмешался в ночную ссору, спросив тихим, но хорошо слышным голосом:

— Что такое? Что происходит?

— Демократия у нас! — продолжал реветь Тинко.

— Хорошо! Хорошо! — попытался успокоить его Лоранд Бёдёньи. — Нам всем это известно. Незачем кричать об этом во всеуслышание, да еще так поздно ночью, товарищ Тинко.