Читаем Паноптикум полностью

Снова воцаряется тишина, и Бела Гранач опять углубляется в зубрежку. Пусть убедятся все, какое прилежание живет в душе у тех, кто когда-то безобидными сиропами услаждал жизнь трудящегося народа… Снизу доносится скрип двери, он узнает звук: это дверь швейцарской квартиры в соседней вилле. Но это не явный дневной скрип, а таинственный, ночной. Так открывают дверь люди, которые не хотят, чтобы их услышали, умышленно приглушая шум, производимый предметами. Раздаются глухие шаги по лужайке.

Гранач, как мы уже говорили, знал все звуки в окрестностях, а этот звук особенно. Знакомы были и эти шаги, уверенные и четкие днем и крадущиеся, смягченные домашними туфлями ночью. Шаги Тинко. «Битюг паршивый, — думает Гранач, — ну и негодяй! И когда язва, наконец, прогрызет ему желудок?.. Уже три года грызет… Но как медленно действует кислота на стенку желудка… За орехами идет, разбойник, подберет все, что за ночь упали с дерева».

— Ты спишь, Эстер? — зовет Гранач жену из соседней комнаты; он знает, что жена способна часами лежать с закрытыми глазами и не задремать ни на минуту.

— Разве я когда-нибудь сплю? — вздыхает жена.

— Ты слышишь? Прислушайся! Опять эта скотина идет за орехами…

Эстер лежала в лиловой ночной кофте на кровати, покрыв только ноги: ночи были еще теплые. Ночную кофту она надевала для того, чтобы не простудиться от случайно залетавшего в комнату свежего ветерка. Супруги говорили шепотом, так как в ночной тишине каждый звук разносился далеко, каждый вздох ясно слышался в саду.

— Выйди на балкон, тогда он не осмелится собирать орехи, — тихо сказала Эстер.

— Как бы не так! Почему бы ему не осмелиться? Этот человек все может.

— Выйди туда, Белу. — (Супружеская интимность превращала строгое «а» в конце имени мужа в задушевное «у».) — Не бойся. Мне уже надоела твоя трусость. Я отсюда чувствую, как ты дрожишь. Зачем ты волнуешься? Вот так за ночь не меньше трех килограммов соберет… А три килограмма — это тридцать шесть форинтов.

— Ну, вот еще! Из-за каких-то там дрянных орехов… Да пусть пропадут они пропадом.

— Ступай туда! — Своей красивой, полной ручкой жена показывала, куда именно. В комнату светила луна. Голос жены звучал повелительно.

Гранач вышел на балкон. Большие пальцы рук он засунул за резинки подтяжек и сделал вид, что смотрит на небо. Взор его бродил по Млечному пути, остановился на катящейся по небу луне, которая летом по вечерам часов в восемь подымается из-за кладовой, а в одиннадцать освещает спальню с балконом и кажется такой близкой, как желтый абажур настольной лампы.

— Он тебя заметил уже?

Гранач не ответил. Он наблюдал за Тинко, как тот медленно, вразвалку идет к ореховому дереву, находящемуся не более как в тридцати шагах от их двери. В зубах Тинко держит окурок сигары, под носом у него то вспыхивает, то гаснет блестящая точка. Он идет и не оглядывается. Да и зачем ему оглядываться? Ведь он у себя дома и прятаться ему не от кого.

— Ну? — спросила жена из-за груды подушек.

— Пока нет, — ответил Гранач.

«Этот человек умеет красться, как кошка. А человек с такой походкой всегда опасен», — подумал Гранач и попятился в комнату.

— Уже подбирает? — волновалась жена, не вставая с кровати.

— Тс-с! Нет еще.

— Осторожнее, чтобы он тебя не заметил, пока не начнет собирать.

Как, однако, все это глупо, размышлял Гранач. Какая ерунда! Зачем мне с ним связываться? Тинко — человек злой, грубый, а если у него начнутся колики в желудке, так спаси бог. Да ему скорее, чем мне, поверят, что он демократ: он в хороших отношениях с Бёдёньи, проживающим в соседней вилле на втором этаже, как раз над Рамзауером. Бёдёньи очень милый человек, утром за ним приезжает автомобиль и отвозит его в министерство легкой промышленности, а кроме того, он депутат и недавно возил на машине супругов Тинко, просто так, чтобы покатать. Другой сосед, товарищ Рамзауер, очень большой человек, в некотором смысле стоит выше академика, потому что он главный редактор газеты, хотя его имя и не значится в ней. Он действительный, внутренний, тайный главный редактор, а жена его даже на рынок ездит в автомобиле; Рамзауер небрежно бросает «Свобода!» вместо «Здравствуйте!» и носит на голове берет. На поклон Тинко отвечает холодно, но все же… Недавно Гранач видел, как Тинко стоял перед его автомобилем, потом полез в карман, вытащил оттуда горсть орехов и сказал:

— Вот, пожалуйста, орешки для ребятишек, для Катики и Дьюрики.

— Спасибо, — отвечал Рамзауер и даже не улыбнулся. Но Тинко человек настойчивый.

— Вы не любите орехи? Грызите на здоровье, берите, берите больше.

И он набил карманы Рамзауера орехами. А тот хотя и протестовал, но посчитал невежливым отказаться. Тинко даже снял берет у него с головы, чтобы наполнить орехами. Напрасно товарищ Рамзауер нетерпеливо отмахивался и бормотал:

— Да оставьте, пожалуйста, товарищ Тинко, оставьте! Не раздавайте все свои орехи, дорогой товарищ!

Он так и сказал, «свои орехи», то есть орехи Тинко. А ведь орехи вовсе и не Тинко, а мои, ткал нить воспоминаний Гранач; Тинко только подобрал их, а потом отдал главному редактору.