…Молочный туман спеленал старика, спеленал, как ребенка, тихо, без резких движений, словно чья-то большая, мягкая рука закрыла глаза, убрала прядь седых волос со лба и медленно баюкала. Дед не чувствовал боли, сознание бродило г д е-то далеко-далеко. Это было даже не сознание, а скорее ощущение полной невесомости. Вокруг были одни облака. Они принимали любую форму. Вот и сейчас целая стая облаков превратилась в его деревню, облака чуть поменьше превращались в деревья, а совсем маленькие – в кустарник, в траву. Дед был в нереальности. Ему очень не хотелось, чтобы ветер разнес облака, поэтому он стал обращаться не то к ветру, не то к вьюге, которая стала жалобно завывать, словно ее не пускали в дом, и в наказание за ее пение, оставили ночевать на улице. Вместе с вьюгой начал петь и дворовый песик Козлик. Он очень редко выл, но сейчас, не понимая, что происходит с его любимым хозяином, песик стал выводить печальные звуки. Неизвестно, сколько бы это продолжалось, если бы в сенях не упало ведро.

– Ах ты, Господи, да кто ж ведро на пороге ставит? Аль места нет? Никак старый за водой хотел идтить.

Старуха долго снимала с себя одежду. На ней было пальто мышиного цвета, с воротником из непонятного зверя: на овцу не похож воротник – слишком желтый, на лисицу тоже не похож – мех слишком маленький и жесткий. Это пальтишко старуха выменяла много-много лет назад в базарны й день, отдав за него половину своего добра: курицу-несушку с десятком яиц, старое цинковое ведро, две алюминиевые кружки, столовый нож и полтора рубля денег. А в тот базарный день были у нее как раз именины. Вот и решила она себе обнову справить. Больше всего ей нравились карманы: большие, глубокие, и даже в подкладке имелся небольшой кармашек. Старуху, а тогда еще совсем молодую женщину, подвозил на телеге мужик, ехавший в их деревню за мукой. По дороге все приставал, все словечки непристойные произносил, а уж про пальто и говорить нечего. Женщина уже была не рада, что купила его, что, связалась с этим мужиком. Она вся раскраснелась, щеки зарделись, уши, и те стали какого-то бордового цвета.

А ехать надо было еще километров девять-десять… «Тьфу, Господи, да чтобы у тебя телега сломалась, репей блудливый»– думала про себя, но в то же время чувствовала, что нравится она мужику, и пальтишко ему нравится, да и вообще она баба ничего. «А что, кругом лес, ни души, взять бы, да и охмурить блудливого…» А мужик рядом сидит, да все пальтишко щупает.

– Материалец – то хороший, только вот подкладка неважнецкая, надо бы другую сделать.

Мужик отложил вожжи в сторону. Лошадь сама шла медленным шагом, по пути обрывая листья с деревьев. Неожиданно мужик вдруг обнял свою попутчицу за талию и резко прижал к себе. Он, конечно, ожидал какого-то сопротивления, но, не почувствовав его, как-то сразу обмяк, шею вогнал в плечи, руки тупо опять взялись за вожжи.

– Что, милый, аль медведя испугался? Он тебе ребра за меня пересчитает. Али отбить меня хочешь у медведя?! Так опосля медведя, у лешего отбивать придется, а у тебя силенок-то, что у комара.

Мужик сконфузился, немного отодвинулся от попутчицы.

А той блажь в голову ударила – захотела она вдруг этого неуклюжего ухажера, страстно захотела. Она уже и забыла, как выглядят-то мужики эти. Сама сняла с себя пальто, расстелила на телеге, положила под голову охапку сена и откинулась на спину, обнажив слегка из-под платья голые колени. Она смотрела на небо, где в вышине плыли облака. Она ждала. Что-то теплое разлилось у нее внутри…

– Да останови, ты, лошадь, репей, отведи в сторонку, к лесу. Ну что ты? Как под пальто лезть, подкладку проверять, так смелый, а на деле…

Она не успела договорить. Верхушки елей закачались, облака понеслись в разные стороны, птицы кричали не своими голосами.

Все перевернулось. Она видела перед собой то небритое лицо, то синее-синее небо, то слипшиеся от пота собственные волосы.

Лошадь, повернув голову, насколько позволял хомут, обрывала ветки деревьев и смотрела на людей своими бездонными, большими глазами…

Глава четвертая

…Песик стоял около двери, виляя хвостиком, ожидая хозяйку. Козлик знал, что она обязательно, когда приходит домой, дает ему корочку хлеба или косточку, оставшуюся с обеда. Козлик сел на задние лапы и во все глаза смотрел на дверь.

Старуха, сняв пальто, аккуратно повесила его на гвоздик. То ли от того, что гвоздь старый был, расшатался, то ли еще от чего, но пальтишко соскользнуло на пол.

– Эка, хоть бы гвоздь старик вбил, все в доме валится!

Старуха нагнулась, чтобы поднять пальто, как вдруг резкая боль пронзила поясницу, прошла по позвоночнику, задела обе лопатки, остановилась чуть ниже сердца. Старуха присела сначала на полукорточки, а потом стала медленно заваливаться на стену. Пальто так и осталось лежать возле ее ног. Козлик не понимая, почему хозяйка так долго не заходит, стал тихонько скулить. Дверь не открывалась, и Козлик, чуя запах хозяйки, стал еще сильнее скулить. Он стал нервничать.