Ладно, хватит, пойдем к старухе, языком почешем». Козлик, похлопав ушами, потрусил за дедом, подняв слегка облезший хвост, сворачивающийся на кончике бубликом. Отряхнув у порога валенки от снега и, положив кисет с табаком на полку возле окошка, старик вошел в избу. По привычке дед глянул в красный угол и, убедившись, что лампадка горит, быстро перекрестился. Сильно-то в Бога дед не верил. Да и как верить, когд а глянешь вокруг, да хоть святых выноси: там убивают, там жгут, там взрывают… Эх, пропади все пропадом. Да если есть Бог, как же он допускает все это?! Но все свои сомнения старик отгонял от себя, подсознательно чувствуя, что так про Бога лучше не думать. Кто знает, а вдруг «красного петуха» на избу пустят, али корову заморят. Уж пусть лучше лампадка горит во Славу Его, да копеечку в церкви иногда оставить. Авось и пронесет. Дед пошарил глазами по избе, что-то незнакомое появилось в комнате. Быстрее всего на это отреагировал его нос, почувствовав непонятный запах. Дед еще раз оглядел избу. Никого не обнаружив, дед сел на лавку и попытался вспомнить, где он слышал этот запах.

Закрыв глаза и положив сухие, крепкие еще руки на колени, старик медленно, осторожно пошел по своей памяти, аккуратно переступая, особенно больные, не зажившие моменты его жизни. Что-то мучительно-притягательное влекло деда в прошлое. Он был и наяву, и в то же время где-то далеко-далеко…, но точно знал, что ведет его по этой дороге.

Запах! Откуда он? В голове проносились многочисленные эпизоды его жизни. Почувствовав усталость и поняв, что устал не физически, а нутром, сердцем, дед открыл глаза. Лампадка в углу уже стала прыгать маленьким огонечком, говоря ему, что скоро погаснет. Кое-как оторвавшись от лавки, дед подошел к шкафу, взял бутылочку с маслом и подлил в лампадку. Вдруг старику стало плохо. Ноги, как будто подкосились, сердце заныло от незнакомой боли и готово было вот-вот остановиться. В глазах появился молочный туман, размывая все предметы вокруг. Даже огонек лампадки померк в этом тумане. «Господи – зашептал дед, – что это со мной… Я же…, я…». Молочный туман все больше и больше окутывал старика, пока не спеленал его окончательно и не уронил на пол.

Глава вторая

– Ой, пойду уж я, а то засиделась. Ты мне, соседка, веничка дай березового, завтра баню топить, а мой лежебока все веники городским приезжим отдал. А как самому париться, так и не думает. Ох, бедолага еловый. Все в дом тащат, а он из дому. Тут давеча охотники из города приезжали. К нам в избу галопом – шасть, и давай к моему приставать. Дай, говорят, лыжи – ну те, что у нас в сарае-то, возле баньки. Нам, говорят, на охоту идтить надо. А чо без лыж-то сами приперлись? А мой, охламон таежный, не токмо свои, да еще зятьевины три лыжины отдал!

– А пошто им пять лыж-то, пятиногие, что ли охотники нынче завелись? – звонко хохотнула Рябуха, доставая березовый веничек из чулана.

– Так и я ж своего сразу спросила – куды им столько-то? А он в ответ как зыркнет на меня, глазищами полоснул, точно волчина лесная и отвечает, мол, средь городских, один какой-то начальник. Так вот этот начальник с одной ногой.

Говорят, на каком-то ГРЭСЕ в аварию попал, но начальником остался. Чудно, да, Рябуха! Понятно в войну-то и слепые ходили в начальниках, а сейчас – да мало ль здоровых людей, что ли?

– Так как же он на одной ноге-то? – спросила Рябуха, заворачивая веничек в газету. – Он же идтить не смогет, уронится, начальник-то.

– А они, говорят, его поддерживать будут. Лося выгонят на поле и его, начальника-то, на лыжине поставят, ружье подержат, а ему только стрельнуть останется. А потом этот начальник тем городским квартиры каменные устроит. Эх! Нет, чтобы мой тоже попросил чего-нибудь!

– А что он, золотая рыбка, просить его, али джин какой всемогущий? – Рябуха завернула наконец-то веничек в газету и протянула старухе. – На. Передай своему сказочнику, пусть лучше мозги попарит, лыжник одноногий!

– Ты что, Рябуха, с души сошла – лаяться стала?

– Я ж тебе говорю то, что сама слыхала. Начальник безногий какой-то…

– Слухай, хватит мне про своего начальника, у меня дел не переделано…

– Дык не мой он начальник, был бы мой, я б попросила…Слухай, а ты в какую газету веничек-то завернула? Да ты что!

– Ой, Господи! Да какая разница? Тебе веничек нужен, али газета? Иди-иди, парь своего «елового»!

– Ну. Рябуха, я тебя что-то не понимаю. Это же газета «Правда». В ней фотокарточки, между прочим, начальников-то и повыше, чем городской охотник. Ой, Господи! – Старуха развернула газету и дрожащими руками расстелила перед Рябухой.

– Глянькось, Рябуха, это кто ж помер-то?

Рябуха подошла, посмотрела в газету, плюнула в сторону комнаты, тихо произнесла: «Слава, тебе Господи, отмучился наконец-то грешный!» Прикрыв за собой дверь, Рябуха оставила старуху на веранде в полной растерянности. Где-то за околицей завыла собака.

– И что воет, дурная, беду накликает? – Старуха аккуратно сложила газету, положила ее на стол и пошла домой топить баню, парить своего «елового».

Глава третья