Читаем Память льда полностью

Итковиан медленно брел по берегу, наблюдая за переправой. Лошадь он оставил пастись на холмике с густой сочной травой и теперь наслаждался одиночеством и тишиной: лишь плеск речных волн да шелест гальки под ногами. Соленый ветер, дувший с моря, услужливо уносил прочь все иные звуки: мычание волов, ржание лошадей, крики погонщиков и скрип весел.

Пройдя еще немного, он заметил на берегу какого-то человека, который сидел, скрестив ноги, лицом к переправлявшейся армии. Ветер ерошил его буйную шевелюру. Одежда незнакомца была довольно поношенной и явно с чужого плеча. Подойдя ближе, Итковиан увидел, что человек этот отнюдь не предается праздному созерцанию, а сосредоточенно рисует что-то на куске холста, прикрепленного к деревянной основе. Художник то вскидывал голову, то вновь опускал ее. Кисть с длинной ручкой так и мелькала в воздухе, оставляя на полотне разноцветные мазки. Живописец что-то бормотал, ведя разговор с самим собой.

Впрочем, нет, возможно, собеседник у него все-таки был. Один из камней у ног художника вдруг шевельнулся, оказавшись крупной жабой оливково-зеленого цвета.

Итковиан подошел поближе.

Жаба первой заметила его и что-то сказала на языке, которого «Серый меч» не знал. Художник оторвался от холста.

— Не люблю, когда мне мешают, — проворчал он по-даруджийски.

— Прошу простить мое вторжение.

— Постойте-ка! Да ведь вы — Итковиан! Защитник Капастана!

— Несостоявшийся защитник.

— Как же, многие знают слова, которые вы произнесли во время встречи на холме. Но все это глупости. Когда я буду писать картину, посвященную обороне Капастана, то придам вашему поражению благородный оттенок. Каким образом? Возможно, через позу или взгляд? Или, допустим, особый разворот плеч? О, мне нравится, как вы сейчас стоите! Да, именно то, что нужно. Благодарю, я запомнил. Прекрасно. Великолепно.

— Вы малазанец?

— А кем же, интересно, я еще могу быть? Разве Каладан Бруд побеспокоится о наглядном отображении истории? Да у него и летописцев-то нет. То ли дело покойный император Келланвед. О, этот человек понимал толк в батальной живописи. В каждой армии у него имелись художники. Каждая кампания оставалась запечатленной на полотнах! А какие таланты! Какая наблюдательность! Какой размах! Выдающиеся мастера! Не побоюсь назвать их гениями. Например, Ормулоган из Ли-Хена!

— К своему стыду, я никогда не слышал этого имени. Вероятно, он был одним из величайших художником Малазанской империи?

— Что значит был?! И до сих пор им остается, разумеется! Это же я — Ормулоган из Ли-Хена. Ну да, имеющий многочисленных подражателей, но до сих пор так никем и не превзойденный, Ормулоган серайт Гумбль!

— Внушительный у вас титул.

— Да какой же это титул? Эх, солдатское простодушие! Гумбль — мой критик.

И живописец махнул рукой с кистью в сторону жабы:

— Гумбль, хорошенько все запомни, чтобы потом в полной мере оценить безупречную точность моих наблюдений. Итак, воин стоит прямо, не правда ли? Однако его кости словно бы из железа, ибо они способны выдержать груз сотни тысяч камней… а точнее — душ. Присмотрись повнимательнее к его лицу, Гумбль, и ты тогда поймешь характер этого человека. И знай, хоть я уже и ухватил самую суть на своем холсте, когда писал переговоры под Капастаном, тем не менее… в этом образе ты узришь истину: миссия Итковиана еще не закончена.

«Серый меч» вздрогнул.

Художник довольно улыбнулся:

— Ну что, воин? Глаза художника слишком проницательны, и вам стало неуютно под моим пристальным взглядом, да? Не вам одному. А теперь, Гумбль, давай излагай свое мнение. Я же чувствую, что внутри у тебя все бурлит. Валяй!

— Ты безумец, — коротко изрекла жаба. — Простите его, несокрушимый щит. Этот гениальный живописец имеет обыкновение размягчать краски во рту. Часть слюны попадает ему в глотку, а оттуда разносится по телу и отравляет мозг.

— Отравляет, отупляет, оглупляет. Да-да, я все это слышал от тебя бессчетное число раз. Меня уже тошнит от твоих слов!

— Тебя вообще от всего тошнит, — сонно моргая, заметил ему Гумбль. — Несокрушимый щит, я вовсе не критик, а только скромный наблюдатель, который, когда ему предоставляется такая возможность, высказывается от имени бессловесной толпы, или, употребляя любимое слово нашего творца, — от имени быдла. Эти несчастные не только лишены способности к самовыражению, но даже не могут связно изложить свое мнение, а потому обладают угнетающе дурным вкусом. Я мог бы привести несколько примеров, но, дабы поберечь ваши уши, не стану этого делать. Таким образом, мой скромный дар состоит в том, чтобы высказываться о непреходящей ценности творений нашего гениального живописца, что дает ему силы продолжать свой вдохновенный труд. Увы, так устроен каждый художник.

— Ах ты, скользкая тварь! — не то осуждающе, не то одобрительно произнес Ормулоган. — На, держи свою муху! Ты честно ее заработал.