Читаем Палец на спуске полностью

Якуб молчал. Он пытался понять происходящее, анализировал, сравнивал, но найти подходящего объяснения не мог. Однако он молчал. Наконец он решил, что зайдет как-нибудь к старому Эману Шпичке и обо всем расспросит его.

Однако время было более быстрым, чем Якуб.

Спустя два дня все восемь человек, которые во время бури прятались в смолокурне, были вызваны в жандармерию. Оказывается, это были никакие не лесорубы, а стачечный комитет местного завода, члены которого не только готовили стачку, но и совершению серьезно договаривались о том, как быстрее объединить немецких и чешских коммунистов.

Но стачка не состоялась, а немецкие и чешские коммунисты были объединены несколько позже. Осень еще не окрасила в том 1921 году природу яркими красками, как к Якубу пришел старый Эман Шпичка, бржезанский бедняк, который всю свою жизнь проработал на заводе, как и его четырнадцатилетний сын Йозеф.

— Вернулся я из каталажки, Якуб, как видишь. И ты знаешь, почему я там был.

При этих словах Шпички свет померк в глазах Якуба. Вопросы, которые так мучили его после встречи в смолокурне, теперь настоятельно требовали ответа.

Эман Шпичка продолжал:

— О встрече кроме нас знали только ты и граф. Я пришел спросить тебя, Якуб, мог ли граф нас выдать?

— А вы думаете…

— Конечно, Якуб. Кто-то ведь сделал это. Иначе и быть не может.

Сознание того, что на него, Якуба, падает подозрение, делало жизнь невыносимой.

— Граф никого из вас не знает.

— Ты уверен в этом, Якуб?

— Да, уверен.

Шпичка замолчал. Якуб не сказал бы так, если бы сделал это сам. Наоборот, он ухватился бы за эту мысль и старался всеми способами доказать, что это дело рук графа. Никто в организации не верил, что это совершил Якуб. Но как же тогда объяснить происшедшее?

Якуб вдруг ни с того ни с сего вспомнил старую кузницу и длинные щипцы, которыми вытаскивал из огня раскаленное железо. И молоты, которые стучали и стучали по железу, а оно вытягивалось, остывало и, наверное, своим особым голосом кричало от боли.

— А вы думаете, дядя Эман, что я мог бы?..

— Не думаю, Якуб. Никто из нас ни о чем подобном не думает. Но пойми, нам надо знать точно.

Шпичка понял, что он уйдет с тем же, с чем и пришел.

Когда Якуб прощался с дядей Эманом, он думал о своей винтовке, спрятанной в темном углу осиротевшего хлева.

В том году Алоис Машин получил к рождеству королевский подарок. В свои двадцать лет он стал господским кучером. Якуб узнал об этом, когда сидел на пороге и кормил кур. Пастух общественного стада, который прошептал ему эту новость, принес Якубу приглашение от пана графа. Якуб вернул приглашение и сказал:

— Передай пану графу, что я болен.

— А что у тебя болит, Якуб?

— Вот здесь болит, внутри! Как будто там сидит страшный червь.

Посыльный недоверчиво выслушал его и удалился.

Через два часа Якуб стоял на господском дворе и разговаривал с Лойзой Машином.

— Поздравляю тебя, Лойза! Ты уже кучер, а меня до сих пор еще не хотят брать на «Шкодовку». Но это все-таки будет. Пойдем обмоем твое счастье!

Лойза скорчил довольную мину, распряг второго мерина, шлепком ладони по крупу загнал его в конюшню и пошел с Якубом. Не в корчму, а в дом к Якубу, где в чулане на столе стояла бутылка рома, а в постели под матрацем лежала винтовка Якуба.

Они сидели уже продолжительное время. В бутылке содержимого оставалось совсем немного, когда Лойза наконец разговорился. Якуб принес вторую бутылку рома, поставил ее перед Лойзой, потом вытащил из-под матраца винтовку, положил ее на колени и сказал:

— А теперь послушай меня, Лойзик! Если скажешь мне, кто выдал дядю Шпичку и тех остальных, получишь вторую бутылку. Если же ты этого не сделаешь, я застрелю тебя здесь, как паршивую собаку!

Лойза перепугался, стал просить, чтобы Якуб спрятал винтовку, а потом взял бутылку и захныкал:

— Обещали мне, что я стану господским кучером…

Когда он уснул, уронив голову на стол, Якуб запер его в чулане и скрылся в темноте.

Через минуту он постучал в маленькое оконце.

— Кого там черт принес?..

— Это я, дядя Эман. Пойдемте скорее со мной! — Он появился на пороге в пальто, одетом прямо на рубашку. — Вы должны услышать это собственными ушами!

Эман Шпичка улыбнулся. Не представляло большого труда установить, кто их тогда выследил и продал за тридцать сребреников. Он уже давно об этом знал. Но речь теперь шла не об Алоисе. Шпичка оделся, и они пошли.

Лойза еще храпел, подложив под голову руки. Якуб растормошил его и крикнул ему в ухо:

— А теперь повтори все, что говорил мне!

Лойза вытаращил глаза, закачался, не понимая, что происходит.

— Не надо, Якуб, мы уже давно об этом знаем. А ты, Лойза, иди домой и помни: если совершишь еще что-нибудь подобное, все честные люди в нашей деревне отвернутся от тебя.

По дороге к господскому двору Лойза пустил слезу во второй раз из жалости к своей собственной судьбе. В ту ночь он пошел спать на конюшню к своим верным меринам.

Эман Шпичка потом сказал Якубу: