Читаем Палец на спуске полностью

Потом он оставил в покое бумаги и попросил машинистку из соседней комнаты приготовить кофе. Она была любезной и предупредительной девушкой. Словно ничего вокруг не происходит. Ну, а что в действительности произошло?

Помешивая кофе, Ярослав неторопливо искал хоть какую-нибудь зацепку, которая помогла бы ему избавиться от неприятностей.

В стеклах стоящего напротив книжного шкафа Ярославу чудились фигуры опозоренного, но спокойного и выдержанного тестя Якуба, комичного, но жалкого и несчастного отца Алоиса, рассудительной и преданной жены Марии, липкого товарища Гавличека, деятельного и холодного шурина Вацлава, ненавистного и презираемого, но до изнурения правдивого редактора Фулина, отвратительного Вилема Штемберы, который стремится подольше прожить, сам не зная зачем… «А зачем, собственно говоря, живу я сам? До чего я дошел! Такое впечатление, что я превратился в старую развалину и присутствую на чьих-то похоронах».

— Что ты делаешь, Ярослав?

Эти слова вырвались у Марии после того, как дед Алоис крикнул, что его сын — весь в отца, голова у него варит и он не допустит позора!

Ярослав уперся локтями в стол и закрыл ладонями глаза.

«Где я совершил ошибку? Что сделал плохого? Кого оскорбил? — И тут он понял до удивления простую вещь: его обманули и подвели. — Я хочу справедливости, а они собирают в записные книжки адреса. Я хочу гуманности и человечности, а они говорят о голубой крови. Я хочу быть человеком, а они оскорбляют даже Марию, у которой ничего в жизни не было…»

В его голове мысли начали сталкиваться, путаться, лезли какие-то слова, которые приходилось отбрасывать, отталкивать.

«У меня осталась только совесть, моя чистая совесть… Но чистая совесть означает прочно стоять на чьей-то стороне. Это давно известно, еще с 1949 года. Вставай и сейчас! Другого выбора нет».

Это были последние слова, пришедшие ему в голову и побудившие к действию.

«Сегодня, сейчас же я должен переговорить с дедом Якубом!»

Немного подумав, Ярослав снял телефонную трубку и набрал номер директора студии.

— Товарищ директор, разрешите мне после обеда уйти с работы.

Директор злорадно усмехнулся. Он знал, что нервы у Ярослава Машина не выдержат. В трубке послышался добродушный голос директора:

— Разумеется, Ярослав, все мы уже достаточно издерганы…

Ярослав тут же направился в гараж, где стоит его машина.

Стулья вокруг квадратных столиков в трактире Цвекла сегодня пустуют: посетители, приходящие обычно отдохнуть после обеда, теперь либо уселись возле длинного прямоугольного стола с правой стороны, либо совсем не пришли. И последних было большинство: народ в деревне в основном осторожный. Утро вечера ведь мудренее.

Пану Беранеку это только на руку. К сидящим вместе с ним за длинным столом он может обратиться с любым вопросом. Всего сидели семь человек: пан Гавличек, Алоис Машин, агроном Бурда, Франта Ламач, учитель Ержабек, заведующий почтой Ванек и, наконец, трактирщик Цвекл, целиком возложивший, конечно временно, свои обязанности на жену.

По мере появления гостей Алоис представлял каждого, а потом на ухо рассказывал пану Беранеку биографические данные. Все шло как по маслу, именно так пан Беранек себе это и представлял.

Но вот он встал и произнес:

— Господа… — Это прозвучало как приглашение к танцу, поскольку можно было действительно уловить вопросительную интонацию. Он немного помолчал, раздумывая.

Его представление о деревенских жителях всегда характеризовалось пренебрежением и включало два компонента: запах навоза и душевную ограниченность. Этот горожанин, в сущности, немного побаивался деревенских жителей за их особую твердость, основательность, удивительную стабильность. И чтобы прикрыть свой страх и презрение, пан Беранек решил выступать перед ними в самом высокопарном духе.

Он говорил о смысле эпохи, о демократических традициях и величии народа. Говорил от всей души о таких вещах, о которых его слушатели (даже учитель Ержабек) не смогли бы рассуждать. Потом он перешел к освещению регрессивного влияния последних двадцати лет на все те прекрасные особенности чешского человека, о которых перед этим шла речь. Он умышленно несколько раз повторил слово «регрессивный», будучи уверенным, что большинство присутствующих не понимает его значения. Поэтому придется его разъяснить. Когда же значение иностранного слова разъясняется, всегда остается оттенок научной объективности, то есть как раз то, чего и добивался пан Беранек. Это впечатление останется и тогда, когда он начнет приводить конкретные примеры.

Он говорил о том, что могли бы сделать, но не сделали. Делал сравнения с другими странами, бывшими когда-то отсталыми, а теперь идущими впереди. Он говорил о том, что нет такой жизненной проблемы, которая за двадцать лет была бы решена. Говорил о долге перед народом восстановить справедливость. И все это взволнованным голосом заботливого главы семейства, от всей души, словами, которыми никто из присутствующих не смог бы так свободно оперировать.