Читаем Падение Икара полностью

— Отец, одного нашего сильно ранили, двоих убили. Мы едва ускользнули. За нами по мятам гонятся солдаты. Они будут здесь, у тебя, часа через два; может быть, даже раньше: мы не успеем с ним скрыться. Прими его, спрячь и полечи. Ты столько раз нас выручал, помоги и теперь!

— Теперь вот и не могу.

Прибежавшие пастухи теснились около Критогната. В дверях валетудинария показалась Евфимия. Критогнат оглядел собравшихся и кратко, без всяких пояснений, передал содержание хозяйского письма.

Удар был так страшен и так неожидан, что никто не проронил ни слова. Аристей только каким-то беспомощным жестом протянул руки к Евфимии.

Молчание прервал Критогнат:

— Дети! Десять лет жил я с вами, и своими руками я не отдам вас, чтобы вы своей кровью и смертью тешили людское отребье. Уходите сейчас же и уносите больных. Они, — он кивнул в сторону разбойников, — покажут вам, куда укрыться. За час вы не дойдете… будет погоня. Солдат надо задержать здесь. Я останусь.

— Как ты их задержишь, отец? Их с полсотни.

— Там увижу… И словом… и мечом.

— Ты же остаешься на смерть, отец! — не своим голосом закричал Аристей и стал рядом со старшим пастухом. — Тебя изрубят в куски, а мы уйдем, чтобы сохранить свою шкуру! Будем биться. Ляжем все, а тебя не бросим!

— Не бросим! — в голос подхватили пастухи и разбойники.

— А что будет с ним? — Критогнат показал на раненого, неподвижно лежавшего на земле. — Что будет с нашим Думнаком? Нас перебьют в бою, их приколют, как свиней, или вылечат и продадут ланисте… Слушаться меня! Уходить сейчас же! Отнесете Думнака и его — возвращайтесь: поспеете. Павел, ты останешься с больными… Не возражай! С каких нор со мной рассуждают, а не просто слушаются! Возьмите деньги, они ваши: я копил их на выкуп вам. Поделите их по-братски; дайте долю Павлу — со всей своей свободой он беднее заброшенного щенка — и Никию… — Голос старика чуть приметно дрогнул.

— Я, пожалуй, тоже останусь, отец, — произнес Мерула с таким видом, словно любезно соглашался посидеть еще часок у очага. И только обычное в обращении к Критогнату слово «отец» прозвучало как-то по-особому.

Мерула опустился на земле возле Критогната. К нему подошел и молча сел рядом один из его спутников.

— Остаешься, Мус?

Тот утвердительно кивнул головой.

Критогнат что-то тихо сказал Меруле; Никто достал из-за пазухи дощечки и начал спешно царапать воск стилем.

— Я не могу бросить тебя! — Аристей взял обе руки Критогната и вложил в них свои. — Если я уйду, солнце станет для меня черным кругом и хлеб превратится в пепел и золу. — Слезы бежали по его лицу; он болезненно сморщился и протянул руки к товарищам: — Братья! Друзья! Поберегите Евфимию!

— Как родную мать! — хором ответили пастухи.

— Как дорогую сестру! — откликнулись разбойники, и слова эти прозвучали, как клятва.

Евфимия, которая, пока Критогнат разговаривал с пастухами, чем-то занималась в хижине, подошла к Аристею:

— Я оставлю тебя? И для меня солнце померкнет!

Она не добавила ничего больше, но такая сила, такая непоколебимая решимость звучала в голосе маленькой гречанки, таким взглядом подтверждены были эти слова, что Аристей понял: противиться не надо.

— Сейчас я быстро перевяжу раненого, и уходите скорей, нельзя терять время. Дочь моя (и это обычное обращение Критогната к Евфимии сейчас прозвучало тоже по-особому), помоги мне! Никий мой, — старик снял руку с плеча мальчика, который все время стоял, крепко прижавшись к нему, — принеси воды! За дело, друзья, скорей за дело! Аристей, Павел! Быстро носилки для Думнака и для раненого!

Никий побрел за водой, двигаясь, как лунатик. Мальчик не мог до конца представить себе, что случилось. Ему все казалось, что вот-вот он очнется, все окажется по-старому; что все, что творится сейчас, это ненастоящее… И тут, стоя на коленях перед носилками, поддерживая плечом и руками тяжелое, беспомощное тело, он вдруг с оглушающей ясностью понял, что это последний час, что никогда, никогда больше не будут они вот так вместе втроем, никогда больше не соберутся у очага, что это конец, непоправимый, безжалостный конец, и, упершись лбом в спину раненого, мальчик зарыдал неистово, горько, безудержно:

— Я не уйду, дядя Крит! Я не хочу жить без тебя, без Евфимии, без Аристея! Не гони меня, не гони, дядя Крит!

Разбойники подошли к пастухам. Те стояли в плащах, каждый с посохом в руке; у каждого через плечо висела сумка, в которую Евфимия тщательно уложила все, что было потребно в дороге. Все стали полукругом около Критогната и, опустившись на колени, поклонились ему в землю, благодаря за прошлое и прося благословить их на будущее. Земно поклонились Аристею, Меруле и Мусу, своим товарищам, которые оставались, чтобы своей жизнью купить им жизнь и свободу. И так же поклонились Евфимии, называя ее самым дорогим для человека именем — именем матери.

Когда все скрылись за холмами, Критогнат наклонился к Никию, который стоял, тесно прижавшись к нему: