Она вопит, но эти вопли лишь разжигают чувственный аппетит монстра.

Я кусаю её ещё раз, потом ещё и ещё, и ещё, терзаю её тело своими зубами, словно желая содрать всё мясо с её костей и пожрать его без остатка.

Я - Кинг-Конг, я - Годзилла!

Наконец, я поднимаю голову и восхищённо смотрю на прекрасные узоры от укусов и ушибов, которыми я расписал попку этой малышки. Я снова хлопаю ладонью по её ягодице и наблюдаю, как колеблются эти почти идеально ровные полумесяцы, слышу очередной её громкий стон, когда добавляю ко всей этой красоте ещё один отпечаток своей ладони, который заливает красным цветом почти всю кожу на её ягодицах. Я продолжаю шлёпать её до тех пор, пока не чувствую, что больше не в силах сдерживать своё проникновение в эту сладкую писечку.

И вот я там.

Одной рукой сжимаю ей горло, другой тяну за косички, мои зубы погружаются в заднюю часть её шеи, жадно с яростью грызя её, и мой член начинает долбить её "киску", как орда демонов, бьющихся в ворота рая. Её крики сливаются, превратившись в один высокой тональности вой, и я чувствую, как приближается мой оргазм, похожий на скачок высокого давления в сталелитейной печи, готовый в любой момент разорвать её на куски.

Я перекатываю её обратно на спину и впиваюсь глазами в её глаза.

Я вижу, как блуждает по моему лицу её взгляд, изучает его, силясь отыскать в нём черты своего милого, доброго, нежного Папочки, но видит лишь морду голодного дикого животного, жёстко терзающего её плоть.

Милого Папочки больше нет.

Он исчез, растворился в похотливых желаниях зверя.

Её лицо искажается в невыносимых муках и вот теперь настал мой черёд, теперь уже я питаюсь её болью, сосу её из неё, как вампир.

- Открой рот, - хрипло приказываю я и она повинуется.

Мой член покидает её вагину, и я купаю её язык и её губы, её щёки и подбородок, шею и грудь в своём семени, и она улыбается мне, такая удовлетворённая и счастливая тем, что смогла понравится своему Папочке.

Обессиленный, я падаю на постель рядом с ней, хватая ртом воздух, исчерпанный, выжатый как лимон. Она тоже едва переводит дух.

- О, Боже, это было так классно.

Я молча киваю.

Угу, это было хорошо.

- Но в следующий раз не мог бы ты сделать это... ну... ну, немного пожёстче...

Нет, народ, она, блядь, точно надо мной издевается!

Перевод: Павел Павлов

"Pacпятый купидон"

В моей руке

кожаный ремешок,

пятьдесят раз

поперек твоей спины,

просто, чтобы посмотреть, сможешь ли ты корчиться

так же сексуально, как ты танцуешь;

чтобы увидеть, будут ли твои крики

более честными,

чем твои слова.

Между моими зубами

лезвие бритвы;

неглубокие разрезы,

которые заживают и увядают,

просто, чтобы посмотреть, сможешь ли ты научиться

любить боль;

чтобы посмотреть, сможешь ли ты

когда-либо

снова доверять.

Прикован к столбику кровати,

напрягаясь против твоих уз,

просто, чтобы показать тебе, что мир -

это не твой друг;

чтобы доказать тебе:

наша любовь -

это не игра.

Перевод: Zanahorras

"Это моя кровь"

Я даю причастие.

Густо льюсь на ее язык,

Скольжу вниз по ее горлу.

Моя похоть,

как желчь,

Обжигает ее пищевод,

Горит глубоко внутри.

Я покрываю ее прелестное личико,

Ее набухшие груди,

Ее идеальную задницу.

Я опустошаю себя

В ее,

На нее.

Я становлюсь ее верой

и закипаю у нее в животе

с другими паразитами.

Перевод: Zanahorras

"Больше, чем Бог"

Он шел по улице, привлекая пристальные взгляды толп жителей среднего класса пригорода, которые не привыкли видеть массивного чернокожего мужчину в коже, прогуливающегося по их району. На нем было кожаное пальто длиной до четверти, без рубашки, и серебряная цепочка с подвешенной к ней высушенной головой кобры, выполненной в виде амулета, которая ниспадала между его огромными мускулистыми грудными мышцами. Его черные джинсы низко свисали с бедер, как у бандита. Они бы обнажили верх его нижнего белья, если бы на нем было что-нибудь надето. Теперь они показали, где драгоценный волосяной след, спускавшийся от его грудных мышц вниз, заканчивался темными волосами на лобке. Его черные полицейские ботинки были недавно начищены, и они блестели на утреннем солнце, когда он шагал по улицам, как будто они принадлежали ему. Его голова была свежевыбрита и натерта маслом с ароматом сандалового дерева. Он выглядел как некая комбинация Шафта и Кэндимена.

Цвет его лица был почти идентичен его одежде, блестяще-черный. Его кожа была самим отсутствием света. Солнечный свет нашел там свою смерть, впитавшись в его эбеновую плоть, похожую на черную дыру, живую тень. Его глаза горели отрицающим мораль аппетитом, который, казалось, заряжал воздух вокруг него неистовой сексуальностью. Каким бы большим ни было его тело, оно, казалось, было плохо приспособлено для сдерживания бурлящей в нем страсти. Это выглядело так, как будто кто-то заключил ураган в плоть.