Читаем Pacпятый купидон полностью

- Неправда, я не настолько маленькая, - говорит она.

Но я-то, я-то не слепой, я видел размер одежды, которую она носит. Тот же самый размер носит моя дочь, моя младшая дочь. У неё такая нежная кожа, хочется впиться в неё зубами, попробовать на вкус, и ты почти не сомневаешься, что консистенция у неё будет, как у зефира или свежеиспечённого хлеба с начинкой из чего-нибудь сладкого внутри, что-то наподобие сливочного крема или глазури, или запечённых в сахаре яблок с корицей. Она выглядит настолько хрупкой, что я даже боюсь касаться её, боюсь, что она треснет и рассыплется на тысячи кусочков, как фарфоровая статуэтка или растает, как скульптура, вылепленная из фруктового эскимо.

Поэтому я глотаю своё рычание и двигаюсь в ней нежно, не торопясь, держу своего "зверя" запертым в клетке. Стараюсь обуздать это похотливое, садистское желание вдолбить член в её "киску" "по самое не балуй", заколотить его, как гвоздь в шейку её матки, и она чувствует это прекрасно. Не в силах сдержаться, я толкаю немного сильнее, уже приготовившись услышать, как взвизгнет она в ответ на это восхитительное смешанное чувство удовольствия и дискомфорта, звук, который я привык слышать от женщины в подобный момент. Вместо этого она шепчет мне, прерывисто дыша:

- Жёстче, Папочка...

Серьёзно? Ты понимаешь о чём сейчас просишь? Я не из числа тех неумелых обсосов, с которыми ты раньше имела дело. Я - долбаный монстр в постели, я -разрушитель миров, я - чудовище! Уверена? Ты правда готова к этому?

- Жёстче, Папочка! - настойчиво повторяет она.

Я принимаю положение упор лёжа, уравновешивая своё тело на костяшках кулаков и кончиках пальцев ног, а затем обрушиваюсь на неё сверху, подобно цунами, на полном ходу сминающей прибрежную полосу пляжа.

Ещё раз и ещё, глубже, быстрее.

Ну, как тебе это, а? А? Как тебе такое? Ты этого хотела, этого? Так тебе нравится?

- Вот так, да, жёстче, Папочка...

Ты что, издеваешься? Я ведь уже не молод для такого дерьма, мне давно не двадцать пять лет, а с утра ещё вставать и идти на работу. У меня прострелы в спине, я не могу долго держать такой темп.

Стоп, стоп, стоп, стоп! Да что такое я несу?! Я - Иван Грозный, Аттила, Македонский, я - повелитель мира, а эта "киска" - мой... эта "киска" - мой вселенский трофей!

Рычание вырывается у меня из груди и грохочущим эхом прокатывается по тёмной спальне, как звук работающего на полных оборотах двигателя. Я перекатываю её на живот, кусаю за шею и загоняю член ещё глубже, двигаясь ещё хлеще, ещё быстрее, силясь проникнуть в неё так глубоко, как только могу дотянуться, до самой её души, проткнуть её и нанизать на свой член, как на железный шампур.

- Жёстче, Папочка, жёстче!

Одной рукой я сгребаю в горсть её косички, тяну их на себя, одновременно хлопая другой рукой по её заднице, не мягко и игриво, а сильно, хлёстко и вместе со звучным смачным шлепком на её ягодице остаётся прям чёткий ярко-красный отпечаток моей ладони, тут же начинающий превращаться в сине-фиолетовый синяк. Я снова кусаю её, на этот раз за плечо, на этот раз ещё глубже погружая свои зубы в её мягкую плоть. Я слышу её тяжёлый прерывистый хрип и чувствую, как она сильнее выгибает подо мной спину.

О, да-а-а, она любит боль.

Она питается моей первобытной жестокостью.

Я вижу блеск в её глазах от резкого скачка дофамина[1]в крови и похоть вспыхивает и искрится в её тёмно-синих зрачках, как просыпавшиеся кристаллики амфетамина.

- Жёстче, Папочка!

Я стискиваю руками ей горло, пока её дыхание не превращается в один тихий шипящий стон. Мой член сейчас так твёрд, как не был твёрд, наверное, лет с двадцати.

Таран, дубина неандертальца!

Она утробно мычит с каждым моим толчком, скребя ногтями по простыне.

Я - лев, тигр, я - долбаный оборотень!

- О, мой, Бог! Он у тебя такой огромный. Жёстче, Папочка, жёстче!

Ещё жёстче? Ты что, ненормальная?

Я выхожу из неё, скатываюсь с её спины и начинаю осыпать поцелуями, тыкаясь носом в её мягкую кожу. Потом кладу ладони на эти божественные полушария её ягодиц, сжимаю их и взревев, наклоняюсь, хватая зубами большой кусок этой чувствительной мягкой плоти. Я кусаю её с такой дикой силой, что почти слышу, как стукнули друг об друга мои верхние и нижние резцы. Потом верчу головой влево, вправо, вперёд, назад, оттягивая её сочную плоть, как обезумевшая от вида крови акула.