— Мне кажется, судьба Рованов волновала меня с самого раннего детства. Когда остальные мальчишки играли в чародеев и восставших, я всегда представлял себя одним из Злобных Рованов, идущим на эшафот с достоинством, с мужественным лицом перед толпой зевак. — Люк обратился к королю: — Ты ведь помнишь эти наши игры?

— А еще я помню, что тебя неизменно миловали в самый последний момент, один из остальных мальчишек прибегал и приносил документ о королевском помиловании, — отвечал Джарред, сардонически приподнимая темные брови. — Даже в играх, Люк, тебе не приходилось сталкиваться с последствиями твоих странных идей. Интересно знать, неужели ты думаешь, что это тебя никогда не коснется?

Удар попал в цель, но Люциус притворился, что не заметил.

— Мне продолжать развивать свою мысль, или я вам уже надоел?

Джарред вынул из кармана хрустальные часы, откинул крышку и посмотрел на циферблат.

— Мне ты никогда не надоедаешь, но мы здесь с тобой беседуем уже два часа, а ведь еще надо одеться к приходу гостей. Может быть, остальное ты расскажешь покороче?

Его кузен почти минуту собирался с мыслями, хмурясь и мрачно уставясь в тарелку с супом.

— Мне почти нечего сказать о среднем классе. — Люциус через стол поклонился Перселлу. — Все добродетели, признанные человечеством, воплощены в талантливых, деятельных представителях среднего класса. Даровитому ремесленнику — скажем, стеклодуву или колеснику — никто не запретит ввести небольшое усовершенствование, как, например, гениальному изобретателю вроде Френсиса ничто не мешает забавляться со своими часами и танцующими фигурками. Но стоит только одному из них, мастеровому или философу, совершить открытие либо изобретение, которое изменит к лучшему жизнь других людей не в одной какой-то маленькой частности, но продвинет все человечество вперед более чем на волос, — и общество объявит его изменником.

Ученый хранил молчание, видимо, приняв эти слова слишком близко к сердцу. Он завоевал некоторую известность как создатель танцующих кукол — заводных фигурок, от очень маленьких до огромных, выше человека, от смешных до возвышенно-прекрасных, позолоченных музыкальных шкатулок, миниатюрных планетариев, усыпанных драгоценными камнями, и других замысловатых механических игрушек его собственного изобретения. Еще он прославился тем, что коллекционировал морские часы, астролябии и другие измерительные инструменты. Он собрал значительную коллекцию за эти годы и вечно то разбирал все эти механизмы, то собирал их снова, внося некоторые усовершенствования.

Но важно было другое: в углу его лаборатории стоял затейливый механизм, состоявший из бронзовых колес, свинцовых грузов и сложных вращающихся магнитов. Это свое создание Френсис окрестил Небесными часами и намекнул своим ученикам, что механизм идеально выполнит некую функцию, о которой до сих пор и мечтать не приходилось, — но он работал над этим изобретением вот уже восемнадцать лет, все не решаясь завершить работу или хотя бы объяснить его назначение.

Чтобы прервать неловкую паузу, Джарред обратился к Люциусу:

— А с низшими слоями ты сможешь разделаться так же четко и быстро?

— Это будет даже еще проще. Низшие слои живут немногим лучше олухов и толстопятов, а олухи и толстопяты живут, как собаки.

— Все это очень хорошо, — сказал король, — но теперь, когда ты хладнокровно препарировал наше общество и нашел его неполноценным, какое все это имеет отношение к тому, о чем ты говорил ранее? Почему ты сомневаешься — или притворяешься, что сомневаешься, — что чародеи действительно существовали?

— Потому что мир очень болен, и в нем царит застой. Потому что… потому что не будь ужасного примера чародеев и их злодеяний, что запугало бы нас и заставило быть такими покорными? Как общество могло бы надеяться задушить в нас все проблески природного любопытства, природного честолюбия и творческого воображения?

— И что же? — сказал Джарред, не совсем понимая, к чему тот клонит.

Люциус опять горько рассмеялся.

— Я сомневаюсь, что они когда-либо существовали, по одной-единственной причине: потому что они ну просто чертовски удобны.

5

Вслед за лордом Вифом Ис спустилась на три пролета по лестнице и вышла через низкую дверь на залитую лунным светом улицу, где гадалка и ее труппа ждали в повозке. Мадам Соланж прошептала что-то девушке на ухо, затем кто-то предложил ей мозолистую руку. И вот она уже сидела на широкой скамье рядом с извозчиком — здоровенным детиной с покрасневшими глазами и заросшими щетиной челюстями, от которого несло потом и дешевой выпивкой.

Лорд Виф отступил назад, извозчик прикрикнул на лошадей, и телега тронулась. В конце переулка она свернула налево, протарахтела четверть мили по узкой улочке и выехала на широкий бульвар. Было девять вечера. А могло быть сколько угодно, от полудня до полуночи. Так далеко к северу день ничем не отличался от ночи, и так будет еще две недели, пока солнце вновь не покажется из-за горизонта.