Читаем Озеро Радости полностью

Саша называет Ясю Янкой. Саша делает куда больше для ее образования, чем наловчившиеся копипастить рассуждения Жижека обо всем на свете лекторы. Саша упоминает о Вере Хитиловой, Микалоюсе Чюрлёнисе, Сьюзан Зонтаг, Алексе Колвилле, Боне Сфорце, Джеймсе Шуровьески, Юрии Кульчицком и Сиде Барретте. Она выстреливает списками из имен, книг, картин, тэгов и фильмов. Янка записывает все это, а по ночам рассматривает пронзительно печальные пейзажи Эндрю Уайета, сочувствует одиноким животным Алекса Колвилла и находит, что характер отстранения, исповедуемый этим художником по отношению к изображенным на его картинах людям, созвучен ее внутренним ощущениям. И что «Сказка II» Чюрлёниса — самое точное изображение детства, которое она видела (Янка вновь много думает о детстве и детях). Пролистывая наспех сделанные в телефоне заметки с именами, она осознает, что это и есть квинтэссенция образования в каменный век интернета: тебе достаточно перечня имен. Правильных имен. Как бы неверно, с какими бы искажениями и интерпретациями ни была рассказана история «Shine on you crazy diamond» и Сида Баретта, она все равно прекрасна.

* * *

Саша живет на деньги, которые высылают ей родители, работающие в Главном управлении ведомственного контроля Гомельского исполкома. Их совокупной зарплаты хватает на то, чтобы ежемесячным переводом помогать дочке пятьюстами евро. Треть суммы уходит на оплату комнаты, оставшееся неуемная блонди спускает на наркотики, алкоголь, книги и шопинг. Еду она не употребляет, кажется, вообще. Янка тоже пробует избавиться от этой вредной привычки — есть. Но у нее постоянно болит живот и кружится голова. Поэтому время от времени, примерно раз в день, она все же решается потратить деньги на тарелку тайского кокосового супа в «Китайской розе» или на вкуснейшую пиццу в «Субмарине», или на порцию похожих на размякший картон цеппелинов в «Чили». Собственной кухни в их правом крыле не предусмотрено, а от бутербродов с чаем живот болит еще сильней.

* * *

— Систа, пошли на заработки! Я в «Desigual» такой бэг себе нарыла! Отпад! Цвет — пинк! В мотыльки и фонарики!

На Саше платье «Desigual», поверх которого натянут клепанный кожанный фартук «Diesel» с армированным бундесверовским рюкзаком, на котором за ухо закреплена красная панда.

— А ты знаешь, как Ницше говорил про женскую любовь наряжаться? — пытается сбить ее энтузиазм Янка. — «Она выдает инстинктивную привязанность ко вторым ролям!» Тебе как феминистке должно быть приятно!

— В жопу Ницше, хочу сумочку! — орет Саша.

— И как ты планируешь заработать на своих мотыльков?

— Ну как еще может заработать убежденная феминистка? Конечно, торгуя своим телом.

«Нет, спасибо, — хочет сказать наша героиня. — Я уже торговала, пусть не телом, а дружелюбием».

— Не кисни, систа! — хлопает ее по плечу блонди. — Я не в бордель тебя зову! Тут есть опция по трудоустройству. Для нерезидентов! Совершенно легальная! Потому что ты ж знаешь: работать нам нельзя, даже тележки возить в гипермаркете. Застукает миграция — депортируют нахер. Поехали! Будет сюрпризом!

В троллейбусе Саша вставляет в Янкины уши пушистые пончики своих наушников и включает длинный и немножко сентиментальный микс DJ Lux. Мимо окон плывут сады и дворцы Антакальниса, а женский голос читает речитатив под сбивчивый и мелодичный big beat: «Time and life has changed us into strangers. Do I know you anymore? Do you remember, how I feel, the very essence of me? Too little time for love. Too much time for nothing. Right here is where you need to be. Here with me. You should be here with me».

Они выходят у поликлиники и идут к похожему на большую коробку из-под обуви зданию. В коридорах пахнет минским метро и зубным кабинетом. Подружки садятся в очередь под большим плакатом, на котором изображена человеческая туша средней степени разделки. Туша сопровождена обильными литовскими пояснениями, сообщающими то ли о назначении органов, то ли об их вкусе. Рядом с девушками в очереди с похмелья томится помятый жизнью социальный низ, нарядный по случаю визита к людям в белых халатах. Вышедшая из двадцать второго кабинета сестра выдает им бланки на шести страницах.

— Что это? Я же по-литовски не… — начинает Янка, но Саша больно наступает ей на ногу.

— Нам совершенно все понятно, девушка! — перебивает Янку Саша. — Мы у вас регулярные гости! Студентки!

— Так я… Немножечко не понимаю. Вы у нас были уже? — переспрашивает медработница, старательно выговаривая русские слова.

Она не удивлена тому, что с ней заговорили по-русски: вся чешущаяся и мучающаяся очередь состоит преимущественно из русскоговорящих. Говорили бы по-литовски — сидели бы в офисах.

— А вы что, меня не помните? — встает Саша с лавки.

— Нет. Ну как сказать… Вас я как раз немножечко помню, — говорит сестра, глядя на клепанный кожанный фартук «Diesel» с армированным бундесверовским рюкзаком. — Ну так заполняйте бумаги и заходите на сдава-чу. — С окончанием литовка не справилась.

Саша достает ручку и командует Янине: