Читаем Оула полностью

— С луком и яичками.… Пирожки, говорю, с луком и яичками, — старшина смущенно смотрел на растерявшегося начальника.

— Какими яичками!?.. — жар спускался вниз, унося с собой раздражение, растерянность, тревогу.

— Мы с Фаей курей держим, отсюда и яички. Да и лучок успевает вырасти за лето. Так принести?! У меня в каптерке, — старшина махнул рукой в сторону заляпанной оружейным маслом двери.

— Нет, нет, спасибо, — Глеб уже спокойно, не обращая внимания на старшего надзирателя, вылил остаток жидкости в стакан и выпил махом.

Теперь водочка хорошо «вкатилась», не вызвав никаких «бр-р-р-р»! Научился Глеб пить и не только сорокоградусную, но и чуть разбавленный спирт. Пил от холода, тоски и снятия стрессовых состояний, после спецакций, о которых думать не хотелось.

— Что, старшина, завидно?!

— Да нет, товарищ лейтенант…. Служба….

— А я тоже на службе…, — Глеб прищурился.

— Вы начальник, офицер, вам даже положено….

— Ишь ты, инструкция ходячая! Блюдешь порядок, хорошо, блюди, но старшим в жо…у не заглядывай!.. Усек?

— Так точно, — послушно ответил старшина.

— Во-от, то-то и оно. Как там в «третьей»? — перевел разговор Глеб.

— Тихо. Новенький готов. У параши. Похоже в отрубе.

— Та-ак.… А… этот, как в «шестой»…, как устроился?

— Тоже неплохо…, стоит, не шелохнется….

И через паузу:

— Вы это, товарищ лейтенант, пустую-то бутылочку, пожертвуйте на эксперимент или как!

— Ах, это, — Глеб покрутил пустой бутылкой и протянул ее старшине.

Бывший профессор Постников Павел Петрович, а ныне зэк с вечным клеймом «враг народа», пораженный в правах, едва шел по коридору ШИЗО. Ноги мелко дрожали, просили покоя. «Сейчас, сейчас, — успокаивал себя профессор, — сейчас мы откинемся пусть даже на голых нарах или вообще на полу, лишь бы вытянуть эти ходули, вибрирующие от каждого шага.» Сердце давило неимоверно.

«Надо же, где и как пришлось встретиться с этим пареньком — Глебом Якушевым.… Хор-рош и красив! — вернулся к прежней думе Павел Петрович. — В какую дыру забросила его судьба! Жалко паренька! А ведь мог прекрасным человеком стать!.. Ну, да что там говорить, теперь, когда и сам то не думал, не гадал…»

— Стоять! Лицом к стене, — не скрывая неприязни к зэку, произнес плосколицый надзиратель.

Старшина же, напротив, стоял молча, наблюдая за своим напарником. Быстро, но достаточно тщательно плосколицый произвел шмон и открыл гремящую, как во всех тюрьмах, дверь камеры № 6.

— Вперед! И… чтоб тихо у меня, как мышка, — почти не открывая рта, выцедил из себя молодой надзиратель. Старшина, так и не произнес ни слова, стоял с озабоченным видом, что-то про себя думая.

Профессор не успел удивиться реплике молодого служаки «чтоб тихо у меня, как мышка», когда, сделав первый шаг, услышал под ногами звонкий стекольный хруст, ощущая под подошвами острые, колкие лезвия битого стекла.

Камера была темной. Маленькое, зарешеченное окошко высоко над дверью не давало достаточного света, чтобы можно было осмотреть помещение. Отлязгали запоры и затихли шаги, а Павел Петрович продолжал стоять на одном месте, привыкая к полумраку. Через какое-то время опять послышались шаги в коридоре, брякнула шторка глазка, кольнул чей-то взгляд меж лопаток, долгий, молчаливый и вновь лязг, шаги и тишина.

Ноги гудели. Стоять было невыносимо. Павел Петрович протянул руку вперед — пустота, обе в стороны — и тут же уперся в холодные, шершавые стенки. «Охо-хо, да это карцер!» — скорее с удивлением, чем со страхом отметил про себя профессор. Сердце не отпускало.

Вскоре мутным пятном чуть засветилась и торцевая стенка буквально в двух шагах, едва заметно заискрилось и стекло на полу. Павел Петрович с облегчением и сладостью преломил колени и опустился на корточки. Стал осторожно ощупывать пол, больно укалываясь об острые края выпуклых стекол. В пол были вцементированны стекла битых бутылок.

«А что, остроумно…, — послал профессор комплимент в адрес бывшего своего студента, — толковый все же паренек.» Нет, в нем не было ни злости, ни ненависти, ни обиды. Видимо давно растерял он эти чувства в тюрьмах да на этапах.

Попытался подняться, но ноги будто склеились, не хотели и не могли разогнуться. Павел Петрович осторожно, выворачиваясь, сумел снять с себя телогрейку и, скомкав ее, подсунул под свой острый, худой зад. Садясь на нее, не удержал равновесия и повалился на бок, инстинктивно выбросив руку в поиске опоры. Моментально, сразу в нескольких местах ожгло предплечье. Морщась от боли, он все же сумел устроиться на стеклах, сесть на телогреечный ком и опереться спиной на стену.

Порезы на руке были незначительные, но кровь продолжала бежать. Павел Петрович задрал рукав просаленной, чужой гимнастерки, как мог, зализал порезы и, закинув раненую руку за голову, чтобы хоть как-то остановить кровотечение, перевел, наконец, дыхание и расслабился.

Все тело продолжало мелко вибрировать. Голова раскалывалась от перенапряжения, глаза были словно засыпаны песком. А в груди давила боль, точно кто железной рукой сдавливал больное сердце.