Читаем Оула полностью

— Видишь ли, паренек, — всегда, когда он чуточку волновался, то все студенты или молодые люди были для него либо пареньками, либо барышнями. — Я все понимаю: и международное положение, и патриотизм, и кипучую молодость, и долг, в конце концов. Но я позволю себе небольшую реплику на сей счет. Следует хорошо уяснить, друг мой, войны приходят и уходят. Войны — не что иное, как продолжение политики, а политика — вещь грязная. Никто и никогда не выходил из нее чистым. Мы-то с тобой, как историки это знаем. Далее. Раз военный, то, стало быть, должен убивать! Ты, молодой человек, готов?! Не доминирует ли в данном нашем случае форма над содержанием? Ведь быть в золотых эполетах, с одной стороны, красиво, а лишать кого-то жизни?!.. Я всю жизнь, можно сказать, занимаюсь историей, и она, тут уж ничего не поделаешь, вся держится на крови, на войнах и убийствах. Ты идешь делать историю. Поверь, будет всякое. Постарайся не писать ее кровью, не важно чьей, поскольку кровь, кроме всего прочего, обладает еще одним свойством: она пачкается и не смывается ни-ког-да! — тихо закончил профессор.

— Спасибо, Павел Петрович, — в тон профессору ответил Глеб. — Я постараюсь.

В комиссариате, куда Глеб Якушев обратился, ему выдали целую кипу анкет. Вопросы, которые стояли на бланках, порой обескураживали, повторялись, хотя постановка их отличалась одна от другой. Главный смысл анкет, как понял Глеб после целого дня, аккуратно вписывая в них ответы — надежен ли он, можно ли ему верить. Через неделю Глеба пригласили.

Дежурный по комиссариату, прочитав повестку, указал кабинет, куда следовало пройти Глебу. Маленькая комнатка с одним густо зарешеченным окном, огромным, крашеным сейфом и однотумбовым столом, из-за которого поднялся серенький, невысокого роста военный, с длинными, узкими залысинами на голове, с приятной улыбкой и по одной шпале в синих петлицах.

— Проходите, товарищ Якушев, присаживайтесь. Меня зовут Василий Степанович, — низким, бархатистым голосом заговорил хозяин кабинета.

Глеб сел на краешек стула, придвинутого к столу.

Василий Степанович достал из сейфа папку, открыл и начал доставать бумаги все с той же добродушной улыбкой, поблескивая залысинами.

— Та-ак-с, пожалуй, начнем Глеб Михайлович?

Плавно посерьезнев в лице, майор стал зачитывать вопросы из анкет, а Глеба попросил отвечать на них, но уже в устной форме, словно сверяясь или проверяя Глеба, он ли заполнял анкеты. Закончив с анкетами, Василий Степанович достал характеристики, написанные секретарем комсомольской ячейки университета, характеристики из деканата, кафедры, школы, где учился Глеб Якушев, от участкового милиционера…. Характеристика с завода, где работал отец.

Глеб удивился, что так много на него документов.

— Вас, Глеб Михайлович, прекрасно рекомендуют все без исключения организации, руководящие органы, частные лица. Вот здесь, — Василий Степанович положил свою бледную ладонь на кипу бумаг, — здесь о Вас все или почти все. Народный Комиссариат Внутренних Дел ознакомился с Вами, — он опять похлопал по бумагам, — и предлагает Вам перевестись из университета в Высшую школу НКВД. Учиться придется по сокращенной программе, учитывая три курса университета. Так что, еще года два-три и Вы — офицер! — Василий Степанович опять расплылся в мягкой улыбке. — Это высокое доверие и честь. Я надеюсь, как историк, пусть с неполным образованием, Вы прекрасно понимаете, какая ответственность сегодня возложена на наши Органы. Вы вливаетесь в передовой отряд партии, авангард наиболее чистых и честных ее бойцов, беспощадных к врагам нашей страны…

Уже идя домой и перебирая в памяти весь разговор с Василием Степановичем, Глеб вдруг отметил, что его даже и не спросили, согласен он или нет, все, оказывается, было решено. Оперативно собраны характеристики на него и его родных. Выходит, что он действительно нужен стране в качестве работника Органов. Это и льстило и тревожило. Льстило, что он оказался достойным, что его заочно экзаменовали, и он получил положительные оценки. А тревожило то, что ореол таинственности, секретности и всесильности работника НКВД должен будет каким-то образом отразиться на нем, изменить его. Мать с отцом все еще вздрагивают по ночам от скрипа тормозов машин и стука в подъезде.

Но вскоре все тревоги и сомнения исчезли. Погода была прекрасная. Навстречу бежали школьники, весело звеня своими голосами, улыбались девушки, бросая косые кокетливые взгляды, чинно шагали военные сухопутчики, слегка развязно, покачивая плечами и метя клешем пыльный асфальт, шли морячки.

Глеб радостно смотрел на всех. На улыбки отвечал улыбкой, мимоходом разнимал дерущихся первоклашек, грозил пальцем шпанистому пацану, пытающемуся раскурить подобранный окурок. И опять девушки, опять улыбки.

Вот о такой учебе он и мечтал! Глеб словно дорвался, наконец, до любимой игры, до игрушек, которых его давно лишили и вот только-только вернули.