Читаем Оула полностью

Никита с Прокопом, первыми прибывшие к ущелью, решили «взять» медведя. При других обстоятельствах они возможно и не стали бы рисковать, а попросту отогнали зверя, но на этот раз, он сам попался в свою же западню, и им оставалось ее захлопнуть. Почему бы и нет.

Они вышли к зверю на расстояние выстрела как раз в тот момент, когда пошли быки. Видя медведя, готового к прыжку, они поспешили, вернее, поспешил Никита. Он выстрелил рано и не точно. От удара жаканом зверя отбросило, но он тут же вскочил и кинулся на каменистую кручу. Откуда ни возьмись за ним метнулись два комочка и тоже начали карабкаться по крутизне. Так это медведица! Никита, готовый снова нажать на спусковой крючок оторопел: «Как это…, откуда они взялись!?…»

Медведица, видя, что малыши не могут взять кручу, вернулась и, подталкивая их то своим носом, то лапой, то опять носом, пыталась помочь, но от второго выстрела ткнулась в камни и медленно сползла вниз.

Никита с негодованием повернулся на выстрел, что ударил слева больно и хлестко как пощечина…

— Готова! — довольный Прокоп улыбался. — Я ей прямо в башку…

— Ну и дурак! — Никита еле сдерживал себя.

— Так… ты же сам…, первый…, Микитка… — растерялся мужик, мало что понимая.

— А я еще больше, чем дурак!

Сильно отстал от всех Оула. Он прекрасно знал это тупиковое ущелье. Однажды, много лет назад они с мужиками уже загоняли в него волков и хорошо поквитались тогда с серыми. Может поэтому, как бы по памяти он сначала и погнал свою упряжку к его входу со стороны долины, но потом почему-то передумал и повернул в обход, через гребень.

На гребне Оула появился немного в стороне от Виталия с Ромкой. Поняв в чем дело, он ахнул!.. Ноги отказались слушаться. Оула смотрел на припавшую к земле медведицу и мысленно гнал ее… Гул копыт заполонил все ущелье. Кричать было бесполезно, хотя он, оказывается, и так кричал что было сил Никите и всем остальным, кого видел. Его «нет, нет, нет!..» тонуло в гуле. Он даже крикнул то, о чем боялся думать, не то, что произнести, то, что кричал только однажды, очень давно в тайге и что помогло-таки в подобной ситуации… Спохватившись, поднял карабин, передернул затвор, и… его выстрел совпал с выстрелом сына. Когда медведица после первого выстрела все же вскочила и попробовала даже помочь своим медвежатам, Оула обрадовался: «Помогло!» Но выстрел старого Прокопа будто рикошетом попал и в него… Окаменев, он смотрел на распластанную медведицу, снующих вокруг нее малышей и ничего не понимал, смотрел на зверя, а видел… Оула потряс головой и опять уставился на далекий склон, где произошла трагедия: нет, не может быть!

Виталию, как и тогда в вертолете опять довелось подсмотреть что-то очень личное и сокровенное в Саамове старшем. Он видел и понимал, что с Нилычем произошло что-то из ряда вон…, что-то по другую сторону обычного сознания, что-то запретное даже для него самого…

Увидев, как безвольно выпал из рук деда карабин, и как тот отстраненно побрел куда-то совсем не туда, Ромка кинулся следом, однако Виталий резко остановил паренька:

— Вот сейчас к нему нельзя, милый. Наблюдай со стороны, но близко к своему деду не подходи. В такие минуты мужчине надо побыть одному.

— А что с ним, Виталий Николаевич!?

— Скоро узнаешь. Станешь большим и узнаешь.

Оставив Нилыча и Ромку, Виталий осторожно спустился с сыпучей кручи. Он не спешил. Словно знал, что его ждет там, на том месте, где была застрелена медведица. Там уже вовсю суетились мужики. Долго обходил скальный выступ, перебрел ручей, напился из него, даже посидел какое-то время. А когда все же подошел, то удивился не шкуре зверя, вывернутой мездрой кверху, которая ярко светилась своею легкой лиловостью, и не второй шкурке, размером в портянку, а тому, что лежало на темно-серых камнях — белому, в жировых отложениях телу медведицы, очень похожему на тело… человека! Раскинутые лапы-руки, длинные когти-пальцы, плечи… «Не может быть! Не может быть!» — Виталию стало плохо, чуть не наступив на второго, последнего оставшегося в живых медвежонка, привязанного к огромному камню, он торопливо пошел к воде. В голове, будто кто хлестал кувалдой, бился, что было сил, стараясь выскочить наружу и разразиться нечеловеческим! Это надо было остановить, остудить, унять.

* * *

Оула медленно спускался по ровному склону, однако каждое движение давалось с большим трудом. Налитое свинцовой тяжестью тело дрожало. Руки оттягивали плечи, те гнули позвоночник, а все огромное туловище выгибало ноги. Казалось, он только сейчас почувствовал, что весь состоит из суставов, подвижность которых вдруг резко сократилась. Он даже слышал их скрип.

Подойдя к ручью, Оула с облегчением опустил свое тело на землю. В груди продолжало метаться сердце. Оно попало в капкан и, несмотря на острую боль, отчаянно вырывалось из цепких стальных клыков, исходя кровью. А он ничем не мог себе помочь.