Привратник не договорил. Грянул выстрел, пуля прошла у старика под подбородком и вышла через затылок, пробив горло. Старик умер, не испустив даже вздоха. Свеча упала и погасла; ничего не было видно, кроме застывшей в неподвижности на подоконнике белой головы и легкого белесоватого облачка порохового дыма, поднимавшегося вверх.

— Вот и все! — произнес Кабюк, опуская на землю приклад своего ружья.

Едва он успел проговорить эти слова, как почувствовал чью-то руку, опустившуюся на его плечо с тяжестью орлиной лапы, и чей-то повелительный голос проговорил над его ухом:

— На колени!

Убийца обернулся и увидел перед собой бледное и холодное лицо Анжолраса, который стоял с пистолетом в руке.

Анжолрас был привлечен звуком выстрела. Вцепившись левой рукой в ворот блузы Кабюка, он проговорил:

— На колени!

И тщедушный на вид молодой двадцатилетний юноша с силой пригнул к земле, как былинку, коренастого, здорового Кабюка и поставил его на колени прямо в грязь. Кабюк попробовал было сопротивляться, но тщетно, схватившая и державшая его рука, казалось, обладала сверхъестественной силой.

Бледный, с обнаженной шеей и развевающимися волосами Анжолрас своим нежным женственным лицом напоминал в эту минуту античную Фемиду. Раздувшиеся ноздри и опущенные глаза придавали его строгому греческому профилю то выражение гнева и целомудрия, какое древние придавали олицетворению правосудия.

Сбежались все защитники баррикады и разместились в стороне полукругом. Они чувствовали невозможность возразить что-либо против того, что, как они понимали, должно было сейчас совершиться.

Побежденный Кабюк уже не отбивался и только дрожал всем телом. Анжолрас выпустил его и вынул часы.

— Соберись с духом, — сказал он. — Я даю тебе одну минуту на молитву или размышление.

— Пощадите! — прошептал было убийца; потом, потупив голову, он пробормотал несколько бессвязных проклятий.

Анжолрас не спускал глаз с часов. По прошествии минуты он положил часы назад в карман, схватил за волосы Кабюка, который с воем прижимался к его коленям, и приставил к его уху дуло пистолета. Многие из присутствовавших, так неустрашимо и спокойно бросавшихся в одно из самых рискованных предприятий, отвернулись. Раздался выстрел, Кабюк тотчас же повалился на землю навзничь. Анжолрас выпрямился и обвел всех своим строгим и убежденным взглядом. Потом он толкнул ногой труп и сказал:

— Выкиньте это вон!

Трое из окружавших его подняли труп негодяя, еще трепетавший в последних судорогах отлетающей жизни, и перебросили его через малую баррикаду на улицу Мондетур. Анжолрас стоял, очевидно, погруженный в свои думы. Его грозная ясность точно окутывалась какою-то мрачною пеленою.

Несколько минут он простоял неподвижно, как мраморное изваяние, на том месте, где только что пролил кровь.

Заметим, кстати, что впоследствии, когда все было кончено и тела убитых были снесены в морг и там обысканы, у убитого Кабюка нашли карточку полицейского агента. Автор этой книги видел в 1848 году специальное донесение по этому предмету префекту полиции, написанное в 1832 году. Добавим, что по странному, но, вероятно, имеющему под собой основание полицейскому преданию, Кабюк был не кто иной, как Клаксу. Дело в том, что со времени смерти Кабюка Клаксу более нигде не появлялся. Он исчез бесследно, точно слился с невидимым. Жизнь его шла в потемках, а смерть — покрыта мраком ночи.

Не успела еще группа повстанцев успокоиться после трагической развязки, так быстро совершившейся, как Курфейрак увидел снова на баррикаде того молодого человека, который утром спрашивал Мариуса у него на квартире.

Этот смелый и беспечный на вид юноша с наступлением ночи вернулся к мятежникам.

Книга тринадцатая

МАРИУС ПОГРУЖАЕТСЯ ВО МРАК

I. От улицы Плюмэ до квартала Сен-Дени

Голос, сквозь потемки звавший Мариуса на баррикаду улицы Шанврери, показался ему голосом самой судьбы.

Он желал умереть, и вот ему представлялся прекрасный случай расстаться с жизнью. Он постучал во врата смерти, и чья-то рука во мраке протягивала ему ключ от них. Мрачные двери, иногда открывающиеся перед отчаивающимися, всегда очень соблазнительны.

Мариус раздвинул решетку, через которую он столько раз проникал в сад Козетты, вышел на улицу и сказал сам себе: «Идем!»

Обезумев от горя, не чувствуя более ничего твердого и устойчивого в своем мозгу, неспособный мириться с тем, что могла предоставить ему судьба после двух месяцев, проведенных в упоении молодости и любви, изнемогая под тяжестью разочарования и отчаяния, он желал только одного: скорее покончить со своим существованием.