Читаем Отрицание ночи полностью

Люсиль перестала читать, ходить на выставки живописи, которую так любила, и в наше отсутствие в основном лежала на диване, глядя в пустоту. Люсиль наблюдалась у психиатра, который прописывал ей лекарства, и у психотерапевта, с которым встречалась пару раз в неделю – не очень успешно, ведь мама все время молчала. Ей было нечего сказать в свое оправдание.

Она боролась за жизнь, старалась принарядиться и накраситься к нашему приезду. Ради нас Люсиль покупала по воскресеньям пирожные.

Но малейшее движение души стоило маме очень дорого, мы это знали.

В течение нескольких месяцев Люсиль искала работу секретарши и даже дрожащим почерком откликнулась на три или четыре анонса. Разумеется, приему на работу предшествовало собеседование – мама не могла подвергать себя такой пытке.

Когда деньги на квартиру на улице Фобур-Монмартр кончились, Люсиль благодаря помощи близких перебралась в двухкомнатное жилище на улице Предпринимателей в 15-м округе.

Следующей весной президентские выборы 1981 года вывели Люсиль из состояния ступора. Впервые за долгое время Люсиль интересовалась чем-то, не связанным с собой и с нами. Пару раз мы с мамой говорили о политике, она пыталась объяснить мне свою позицию. Люсиль считала, что Франсуа Миттеран – человек будущего, спаситель наш. Франсуа Миттеран казался маме воплощением новизны, точности, надежды, доказательности, спокойствия и силы. Все мы нуждались в спокойствии и в силе, в том, чтобы занавес молчания и одиночества кто-то уже в конце концов поднял…

Мне вот-вот должно было исполниться пятнадцать, и я воевала с Габриелем. Я рассуждала о смертной казни, об общественном детерминизме, о слаборазвитых странах, о мещанстве и убожестве провинции. Я включала музыку на полную мощность и радостно переслушивала песню Рено: «Общество, общество – ты не получишь мою душу». Долой мечты о комфорте и благополучии, долой конформизм, долой ценности мелкой буржуазии, толстые ковры, безукоризненные интерьеры!

Я стала бунтаркой!

10 мая 1981 года в поезде, который возвращал нас домой после бурных выходных у Люсиль (мы с ней ходили на выборы и ждали, пока она голосовала), в восемь часов и сколько-то минут контролер торжественно объявил о победе левых. Половина пассажиров радостно захлопала, другая половина встретила новость холодным молчанием. Мобильники тогда не существовали в природе, и мы узнали о победе Миттерана из уст контролера, который, в свою очередь, узнал о ней от водителя поезда, который узнал о ней по радио. Кажется, около 52 % голосов было отдано за Франсуа Миттерана. Между Версальским вокзалом и станцией Дре, в лесах и полях, я вдруг почувствовала себя спасенной. Франсуа Миттеран стал Президентом Республики.

Выйдя из поезда, мы ступили на новую землю. Уже стемнело, и мы шли навстречу Габриелю под светом фонарей. Тогда мы еще не знали, какие препятствия, неожиданности и невзгоды нам уготованы. Габриель выглядел напряженным – как всегда в момент нашего прибытия из Парижа, и еще потому, что ненавистный ему Миттеран победил.

Вечером я уснула с мыслью о маме: я представляла ее на площади Бастилии, куда – я прекрасно знала – она не смогла бы добраться; я представляла ее в толпе празднующих победу – Люсиль танцевала, кружилась, при этом пышная юбка в цветочек порхала, как бабочка, а мама улыбалась счастливой улыбкой…

Спустя несколько месяцев я слушала, как Барбара поет о великом событии 1981 года и о людской надежде:

Смотри, смотри, все изменилось, теперь все легче и пестрей!

Смотри, смотри, все преобразилось, и звезды светят ярче фонарей!

Мужчина с розой посреди дороги… Смотри – заглядывает очень далеко…

Дай бог, чтоб не устали ноги – идти, глаза – смотреть, сердца любить – легко.

Я не знаю, какой в моем исследовании смысл и что останется от времени, потраченного на чтение обрывочных воспоминаний, прослушивание кассет, замедленных записей с помехами и паузами. Какая польза от коробок со старыми вещами, от старых писем, от официальных извещений, от медицинских или судебных отчетов, от фотографий, от разговоров? Какая польза от боли?

Я не знаю, зачем мне нужна эта книга.

Однако чем дальше я захожу, тем глубже осознаю, что провожу исследование не ради реабилитации, оправдания, толкования, исправления ошибок, доказательства – нет. Я пишу эту книгу ради сближения. Ради себя и детей, на которых, несмотря на мои усилия, давит их полное слез и страданий наследие прошлого.

Я хочу вернуться к началу начал. Я хочу придать значение тому, что его не имело.