– От чтения, от писания боже вас сохрани. Вилла на юг, цветы, музыка, женщины, танцы, верховая езда, беседа легкая, однако приятная.

– С удовольствием, доктор.

– Зиму в Париже, затем пароходом в Америку.

– Моя мечта.

– Отдохнете, сбросите вес, всё снимет рукой.

Откидываясь головой на подушку, измятую сном, он с сердечным чувством спросил:

– А вы, доктор, как вы?

Доктор высоко поднял редкие брови:

– Что я?

Он участливо перечислил:

– У вас тоже, я гляжу, вес, вам бы Мариенбад, Тироль, Париж, Ювесай.

Доктор деликатно отстранился рукой:

– Не зовите, голубчик, с наслаждением прокатился бы с вами, да не могу, никак не могу!

Удобно устраиваясь, с серьезным лицом, но с ленивой иронией он пояснил:

– Зачем же со мной? Я, знаете, как-нибудь прокачусь и один. Вы прокатитесь-ка сами. Поотдохните, посбросьте-ка вес, и тоже всё как рукой, а то, примечаю, у вас вот одышка, цвет лица нехорош, мешки под глазами, чего доброго, геморрой.

Доктор, глядя на него испытующим взглядом, беспомощно отбивался:

– Огромная практика, больных нынче тьма, на кого оставлять?

Он небрежным тоном настаивал:

– Всё вздор. Разъедутся на лето по дачам, и вы всё равно прекратите на это время визиты. Останутся двое-трое тяжелых, передадите кому-нибудь, помрут и без вас, да и с богом в Мариенбад.

Доктор доверительно повторил:

– Поверьте, никак не могу!

Он улыбнулся, глядя колюче:

– Да вот и я, как на грех, не могу.

Доктор спросил недоверчиво:

– Вам-то что за помеха?

Тем же небрежным тоном он изъяснил:

– Больных, знаете, тьма. Говорят, вся литература больна. Литераторы, говорят, дураки, не ведают, что творят, повыжили из ума, не смыслят ни бэ, ни мэ, порют вздор, видят кругом какие-то недостатки, тогда как у нас-то всё лучше бы можно, да некуда, бредят, знаете, ахают да шалят. За ними, говорят, надобен строжайший надзор, школить их надобно, как сидорову козу, учить да лечить, вот и лечу-с.

Доктор взял шляпу, собираясь вставать, отмахиваясь сердито:

– Некогда с вами, голубчик, шутить.

Он плечами пожал:

– А я не шучу.

Доктор уже поднимался, опираясь на трость:

– В самом деле…

Он заспешил:

– В самом-то деле я ведь служу.

Стоя перед ним, невысокий и круглый, оглядывая с нетерпением модную шляпу, не прицепился ли какой-нибудь сор, доктор исполнил свой долг:

– Возьмите отпуск, ваше здоровье требует незамедлительных и эффективных мер, а здоровьем, голубчик, не шутят.

У него вырвалось наконец сокрушенно и искренно:

– Какие шутки! Ведь вы должны знать, кому у нас долгие дают отпуска!

Захватив пальцами обшлаг рукава, доктор потер поле шляпы, отвечая ворчливо:

– И знать не хочу, мой долг известить вас, что вы должны переменить образ жизни, род занятий, место жительства, воздух, климат – всё, решительно всё – на полгода.

Он поблагодарил почти грубо:

– Покорно благодарю.

Доктор с интересом взглянул на него и вдруг предложил:

– Дайте-ка я вас осмотрю.

Бросив шляпу, рассовав куда попало трость и портфель, доктор нагнулся над ним, долго вертел его в разные стороны, слушал голую грудь то справа, то слева, стучал по жирной спине, мял довольно твердый живот, щупал запястье в поисках пульса, глядел на язык и перечислял открытые им как серьезные, так и небольшие недуги. Затем помолчал, устало повертел в руке ненужную трубку и с невозмутимостью стоика заключил:

– Поверьте, Иван Александрыч, ещё два года подобного образа жизни, ещё два года сиденья, писанья, труда по ночам, и вы помрете ударом.

Прикрываясь одеялом до подбородка, он вяло пробормотал:

– Что делать, я сам предчувствую это.

Доктор снова взял шляпу, отыскивая глазами трость и портфель:

– Меры надобно принимать, и меры решительные.

Он протянул руку ладонью вверх:

– Денег не изволите дать?

Доктор надел шляпу, сбил слегка набекрень и спокойно сказал:

– Денег не дам.

Он саркастически помахал:

– Прощайте, доктор, приезжайте-ка обедать во “Францию”.

Доктор невозмутимо ответил:

– Но вы получите отпуск.

Он засмеялся мелким смешком:

– Нет, доктор, не получу. Вы, к сожалению, не чудотворец.

Доктор отомкнул свой портфель, валявшийся в кресле, двумя пальцами вытянул форменную бумагу, присел к столу, откинул крышку прибора, взял в руку перо:

– Я выпишу вам такое свидетельство, что вас отпустят без промедления.

Он приподнялся:

– Уже одеваюсь.

Доктор расчеркнулся винтом, приподнял в знак прощания шляпу и выкатил в двери круглое тело, гремя по дороге каблуками и тростью.

Иван Александрович соскочил босиком и недоверчиво поднес бумагу к глазам.

Он пытался читать, однако не понимал ничего, различая одну кудрявую подпись:

«Др. Обломиевский».

Разобрав наконец, он зябко поежился и швырнул бумагу на стол. Думать об отпуске было бессмысленно: никто не отпустит его на полгода, чином не вышел, дурак, а ехать на месяц – одни дороги возьмут пять недель.

Глава семнадцатая

У Мусина-Пушкина

Он сделал утренний туалет.

Подумал и напился, со вкусом и медленно, чаю.

Походил, заложив руки назад, и взялся за дело.

Однако в то утро дело никак не давалось ему. Он читал, пропуская абзацы. Глухое раздражение одолевало его. Он со злостью твердил сам себе: