Читаем Отпуск полностью

Иван Александрович чуть не плюнул с досады, измятым, точно отсыревшим воротился к себе, сердито содрал с себя, смял и швырнул теснивший в спине и под мышками фрак на поручень кресла, дунул на пламя огарка так сильно, что тревожно зардел конец обожженного фитиля, и повалился в постель, чтобы в самом деле не слишком проспать, против обыкновения не подумав о том, куда и зачем не проспать. В голове что-то тяжело и со звоном ворочалось. Он с упреком, назначенным неизвестно кому, подумал о прихотях воображения:

«Только дай ему волю, чего доброго явятся стоны, кричать и плакать зачнешь, грызть подушку, а дело простое, житейское, даже пустое, если на жизнь философским оком глядеть. Ибо жизнь – жизнь всегда и везде, то есть движется помаленьку, тащится себе вперед да вперед, как положено, как всё на свете, и глядь: всё будто не меняется человек, всё словно бы тот же да тот, в зеркале исправно себя узнает, даже нравится немного себе, только уж он давно изменился, и жизнь его куда-то ушла. Вот по закону жизни переменился и ты. Был молодой были силы на всё. Сделался стар – и сил достает на что-то одно, а потом не останется вовсе. Долг ещё как-нибудь, а уж наслаждение, стало быть, побоку, баста. Осталось примирить свое ничтожное я со всей неурядицей жизни, привести душевные силы в равновесие с возрастом и ждать с терпением смерти. Довольно думать о невозможном. Верно, в самом деле надо вовремя уметь замолчать…»

Он закрыл глаза, поморщась от боли в раздувшихся веках. К нему тут же возвратился Надеждин и негромко сказал, качаясь, как пифия:

– Всего вернее заключить, что сие отсутствие живой, неутомимой энергии в нашей деятельности, препятствуя развитию умственной жизни, в свою очередь испытывает возвратное влияние скудости мыслей, им производимой. Чтобы разбудить сию спящую массу задержанных, но не истощенных сил, потребна электрическая батарея идей могучих и свежих…

Он попросил его так же негромко:

– Поди ты к черту.

Так обвиняя, обеляя, отвлекая себя то вздором, то пристрастным анализом прошлого, он кое-как дотянул до рассвета и заснул наконец тревожным тягостным сном.

Однако ж поспать ему дали недолго.

Кто-то без церемоний дернул его за плечо.

Иван Александрович со страхом, ничего не соображая со сна, разлепил больные глаза.

Над ним висел и качался со странной аккуратностью причесанный Федор, угрюмо выговаривая ему:

– Зачем вы кинули фрак?

Он нехотя выдавил из себя:

– А ты прибери.

И, натянув на себя одеяло, тотчас уснул, как провалился куда-то, но Федор снова сильно толкнул, продолжая свое:

– Ведь мнется же, пыль наседает, а хорошая вещь.

Он отмахнулся, щурясь на свет:

– Не твое дело.

Федор укоризненно протянул, таща с него одеяло:

– Как не мое?

Ощутив на успокоенном, блаженно чесавшемся веке теплую корку вытекшего и уже подсохшего ячменя, которая мешала ему, он посоветовал кратко:

– Выбрось его.

Федор буркнул, держа одеяло в руках:

– Это чего?

Зябко поеживаясь, трогая веко, он согласился:

– А больше и ничего.

И потянул на себя одеяло, однако Федор не дал его, прогудев:

– Доктор пришли-с.

Он безропотно сел и сказал, придерживая конец одеяла:

– Проси.

Федор выпустил свой конец одеяла и вышел, ударив плечом о косяк.

Он понурился, завернувшись плотней, держа углы одеяла у самого горла.

На коротеньких ножках вкатился кругленький доктор, сунул в кресло тучное тело, оперся руками на трость и свежим утренним голосом заспешил:

– Добрый день.

Откашлявшись, Иван Александрович согласился:

– День добрый.

Доктор, весело щурясь, сказал:

– Сейчас от Майковых: Екатерина Павловна нездорова.

Он поспешно спросил, поворотившись на постели всем телом, собираясь спустить ноги на пол, одеваться скорей и бежать:

– Что с ней?!

Доктор невозмутимым голосом сообщил:

– Так, пустяки, недомогание здешнего климата, бледна, малокровна, упадок сил, ничего физиологически опасного нет. А про вас говорят, больно плох. Что болит?

Он безучастно ответил, думая не о себе:

– Лом в голове.

Доктор удовлетворенно отметил:

– Так-с, хорошо.

Он продолжал:

– В груди лом.

– Так-с, хорошо.

– В правом боку лом.

– Так-с, хорошо.

– Желудок не варит.

– Так-с, хорошо.

Приливы в голове.

– Так-с, хорошо.

– Бессонницы.

– Так-с, хорошо.

Он проворчал:

– Это всё.

Доктор переспросил удивленно:

– Всё?

Он обиженно подтвердил:

– Всё!

Доктор заключил благодушно:

– Однако немного.

Он съязвил в тон ему:

– Совершенные пустяки.

Доктор перечислил и дал медицинский совет:

– Образ жизни сидячий, ожирение, нарушение обмена веществ. Ходить, ходить и ходить. Больше движения телу и духу.

Он сокрушенно вздохнул:

– Хожу, доктор, хожу, и дух так вовсе не знает покою.

Доктор снисходительно улыбнулся, давая понять, что и это всё пустяки:

– Часов восемь ходить, я имею в виду.

Он тоже улыбнулся в ответ:

– Хорошо бы часов восемь ходить да ходить.

– А лучше бы за границу.

– Ещё бы не хорошо!

– В Мариенбад или Киссинген, июнь-июль, воды.

– Прекрасно.

– Затем в Швейцарию, в Тироль, сентябрь-октябрь, виноград.

– Превосходно.

– Устраняйте заботы и огорчения.

– Великолепно.

– Никакого умственного, никакого нервного напряжения.

– Ни в коем случае.